– Растешь, Михаил, – не без гордости добавил он. – Получается, что я у тебя в подчинении. Дожил, как говорится.
Однако Михаил Дмитриевич не склонен был разделять отцовского торжества. Он сразу понял, что главнокомандующий лишает его этим почетным назначением возможности продолжать боевую деятельность, обрекая на сидение в тылу. А за окнами продолжали воодушевленно кричать «ура!», и это раздражало.
– Олексин, узнай, с чего они там орут, – недовольно сказал он. – И разыщи Млынова.
– Не орут, а воинский восторг выражают, – строго поправил отец, когда ординарец вышел. – Османке хребет сломали, а ты – «орут».
– Османке, – проворчал сын. – Нам бы таких «Османок» хоть парочку.
Вошел непривычно оживленный Млынов. Еще с порога крикнул весело:
– Ура, Михаил Дмитриевич!
– Ура, – подтвердил генерал. – Пока они там «ура» кричат и ликуют, разыщи-ка ты мне, Млынов, у местных купцов добрых полушубков. На крайний случай, овчин: сами пошьем.
– Сколько?
– Столько, чтоб дивизию одеть: индендантство солдат без подштанников на зиму оставило. Заранее скажи, что за деньги, а то попрячут. Ступай.
Млынов ушел, более ни о чем не спрашивая. А старший Скобелев перестал безмятежно улыбаться и сдвинул седые брови.
– За какие же это деньги? – настороженно спросил он. – В карты, что ли, выиграл? Так ты в них, насколько мой карман помнит, отродясь еще не выигрывал.
– Князь Имеретинский обещал, – как можно естественнее сказал Скобелев, склоняясь над бумагами.
– Имеретинский? – с недоверием переспросил старик. – Ну, это другое дело, ежели Имеретинский.
– Корнет от генерала Ганецкого, – доложил Олексин, появляясь в дверях.
Юный корнет, розовый от воодушевления и скачки, влетел в комнату. Звякнув шпорами, доложил, что генерал Ганецкий просит тотчас же прибыть к Осман-паше генерала Скобелева.
– Какого именно Скобелева? – спросил Михаил Дмитриевич.
– Обоих, ваши превосходительства! – не задумываясь, гаркнул корнет, поскольку не получил от Струкова ясных указаний.
Оба Скобелева прискакали к шоссейной караулке, когда разоружение уже закончилось. Офицеры строили молчаливых, покорившихся участи аскеров под наблюдением русских конвойных команд, Ганецкий уехал с докладом к великому князю главнокомандующему, а всем распоряжался Струков. Он радостно приветствовал Михаила Дмитриевича, с некоторым удивлением – старика и приказал Нешед-бею доложить об их прибытии Осман-паше.
– Он вас представит, а меня извините, господа. Дел по горло.
– Аскеров накормить надо, – сказал Михаил Дмитриевич.
– Хлеб сейчас подвезут, а с мясом до утра обождать придется.
Вернулся Нешед-бей и с поклоном пригласил генералов в караулку. Оба Скобелева последовали за ним; в первой комнате уже не было офицеров, а размещались тяжелораненые: здесь работал Хасиб-бей и двое русских врачей. Адъютант распахнул дверь во вторую комнату, и генералы вошли туда.
Осман-паша сидел на прежнем месте, но встал с помощью подскочившего адъютанта. С недоумением посмотрев на седого генерала, сначала почтительно поклонился ему, а затем протянул руку Скобелеву-младшему и что-то сказал, улыбнувшись.
– Его превосходительство говорит, что пожимает сейчас руку будущему русскому фельдмаршалу, – перевел Нешед-бей.
– Передайте паше мою признательность и скажите, что я искренне завидую ему. Он оказал своей родине неоценимую услугу.
Когда Нешед-бей перевел его, Скобелев представил отца. Осман-паша еще раз почтительно поклонился старику, но продолжал смотреть только на молодого генерала.
– Я отдал свою саблю генералу Ганецкому, но было бы справедливее, если бы я вручил ее вам, Ак-паша. Вы дважды заставили меня думать о поражении, а значит дважды победили. – Осман-паша вежливо улыбнулся старику. – Я с удовольствием поздравляю вас, генерал, с великим сыном.
– Ничего, – невпопад ответил Дмитрий Иванович, растерянно погладив усы. – Пил бы поменьше, так и цены бы ему не было.
Неизвестно, как перевел эту фразу Нешед-бей, но Осман-паша тихо рассмеялся:
– Кровный скакун спотыкается чаще рабочей лошади.
Скобелева обидела эта покровительственная похвала. Он был военным не просто по призванию, а по особому складу души, где все решительно подчинялось восторженному азарту боя, ослепительной уверенности в победе, твердой убежденности в своей правоте. Он всегда уважал противника, но при этом требовал и ответного уважения. Не к себе – для этого он был достаточно самоуверен, – к русской армии.
– Этот же афоризм я могу адресовать и вашему высокопревосходительству.
Осман-паша продолжал улыбаться, но из улыбки уже уходила теплота.
– После третьего штурма с поля боя выбрался солдат. Я навестил его в госпитале, и он рассказал, как на его глазах добивали моих раненых.
– Война жестока. Кроме того, это были башибузуки.
– Это были ваши воины, Осман-паша, – отчеканил Скобелев. – Вам известно, что у нас действуют лазареты для пленных? Вам известно, что мои солдаты под огнем вытаскивают раненых аскеров, которых вы бросаете на верную гибель?
