Тула пряталась в серых зимних сумерках. Низкое, пасмурное небо было сплошь в черных столбах паровозных дымов и белых фонтанчиках пара, и Маша невольно залюбовалась этим еще необычным для России пейзажем. А когда насмотрелась вдоволь, подняла голову и в окне санитарного поезда напротив увидела Аверьяна Леонидовича Беневоленского. Увидела с фотографической отчетливостью: освещенного свечой, в четкой раме окна. Он улыбался и что-то говорил невидимым собеседникам, а окно было высоко, и Маша напрасно подпрыгивала и размахивала руками.
– Не велено пущать. Никого не велено, заразы боятся.
Грузный усатый кондуктор курил у ступеньки вагона вместе с таким же солидным санитаром. Оба равнодушно глядели мимо Маши.
– В вашем вагоне – мой жених. Я видела в окно.
– Не велено.
– Так позовите же его, господи! Вольноопределяющийся Бене… – Маша осеклась. – Нет, нет, Беневоленский – это другой. Другой.
Она не знала, под какой фамилией ушел в армию ее жених, и потому сразу же отошла от вагона и вновь стала смотреть в окно, за которым только что видела Аверьяна Леонидовича. В оконной раме долго никто не появлялся: Маша уже испугалась, что он ушел. Потом он вдруг вновь ясно и отчетливо возник за стеклом, улыбнулся, повернул к ней голову.
– Аверьян Леонидович! – что было сил закричала Маша. – Аверьян Леонидович, это я! Я!..
А поезд дернулся и пошел, и Беневоленский продолжал так же упорно и незряче глядеть на Машу. Глядеть и не видеть…
– Это я!..
Маша сорвала с головы платок, замахала им, стараясь прыгнуть повыше: поезд шел медленно, и она, размахивая платком и подпрыгивая, шла рядом. А Беневоленский глядел в упор, глядел и не узнавал, и Маша не понимала, что смотрит он из освещенного вагона в густые сумерки и, глядя на нее, ничего не видит.
– Гля-ко, стриженая, – громко сказал кондуктор. – Жених, говорит, а фамилии не знает. Энта из тех, значит, которых полиция стригет. Чтоб все видели, какие они из себя.
– Тьфу, лярва! – плюнул санитар, проезжая мимо Маши.
Маша услышала не слова – они прошли мимо, они не могли, не смели ее касаться. Но Беневоленский видел ее, видел – в этом она не сомневалась… – видел и не узнавал. Почему? Потому что думал то, о чем судачили кондуктор с санитаром. Она просто услышала его мысли, только и всего. Его мысли – Маша более не сомневалась.
С олексинской стремительностью она вошла в купе после второго звонка. Носильщик еле поспевал следом, а Александра Андреевна не успела удивиться.
– Чемодан, баул и корзинка, – странным, чужим голосом сказала Маша. – Скорее же! Я остаюсь в Туле, Александра Андреевна. Прощайте!
И вышла из купе.
Сан-Стефанский договор породил скрытую войну в Европе. Англия, Австро-Венгрия, Франция усилили дипломатический нажим. Истощенное войной, русское правительство вынуждено было передать на международное обсуждение некоторые статьи договора. Конференция европейских держав открылась 1 июня 1878 года, войдя в историю под названием Берлинского конгресса.
На конгрессе председательствовал канцлер Германии Бисмарк, игравший роль арбитра, но на деле всячески поддерживавший притязания Австро-Венгрии. Россия оказалась в изоляции. В результате длительной дипломатической борьбы, закулисных интриг и прямых угроз европейских стран, обеспокоенных полным поражением Турции и усилением русского влияния на Балканах, Сан-Стефанский договор во многом был пересмотрен. Единая Болгария была искусственно разделена: северная ее половина, от Дуная до гор Стара Планина, получала статус автономного княжества; южная – оставалась провинцией Турции под названием Восточная Румелия. Половина болгарского населения вновь оказывалась в кабальной правовой зависимости от турецкого правительства. Жертвы русского и болгарского народов, вынесших основную тяжесть кровопролитной войны, были перечеркнуты одним росчерком пера 1 июля 1878 года, в день подписания Берлинского трактата.
Двумя месяцами позже в небольшой софийской кафане сидели два молодых офицера: подполковник с иссеченным шрамами лицом и штабс-капитан. Подполковник хмуро курил, а капитан просматривал длинное письмо. К столу подошел пожилой болгарин. Молча поставил кашкавал, хлеб, кувшин вина.
– Скару подам, как готова будет, – сказал он.
– Меня могут спросить, – предупредил подполковник.
– Я укажу. Да ви е сладко.
– Благодаря ви. – Подполковник разлил вино в глиняные чаши. – На здраве, брат.
– На здраве, Гавриил.
Братья выпили, и Федор с молодым аппетитом накинулся на еду. Гавриил нехотя отщипывал хлеб. Спросил, скорее чтобы нарушить молчание, чем из любопытства:
– Что пишет Василий? Только своими словами: его почерк не для меня.
– Изволь. – Федор развернул письмо. – У Маши благополучно отрастают волосы, начала музицировать. Коля в гимназии… Далее идет сплошное богословие: он, видишь ли, не согласен с графом Толстым. «…А если кумиры ваши начинают излагать ложь, уйдите, дабы сохранить великую любовь в сердце своем. Вот почему я решительно попросил освободить меня от обязанностей учителя…» Как это тебе нравится?
– Каждый волен поступать согласно собственной совести.
