– Пришёл тебя проведать, – ответил Митрофан, расстёгивая баул. – А чтобы тебе скучно не было…
Малов с изумлением наблюдал, как Бурматов достал бутылку коньяка и поставил её на прикроватный столик.
– Это чтобы кровь разогнать, – пояснил он с серьёзным видом. – Так быстрее раны заживляются.
Пока Митрофан готовил закуску, Кузьма спросил, справедливы ли слухи относительно похищения им арестанта Халилова из больницы.
– Вот, и он туда же, – поморщился Митрофан. – Хоть караул кричи и беги вон из города без оглядки. Ума не приложу, кому я так насолил и наперчил в придачу? Но тот, кто организовывал против меня травлю, очень умён и в курсе всех моих дел.
Бурматов приводил ещё много примеров своей непричастности, но Кузьма перестал обращать внимание на его оправдания.
– Дела в городе хреновые, Кузьма, – заявил он, выпустив в окно густую струю дыма. – Все как с ума посходили. На фронте германском и того хуже. Немцы давят как очумелые. Солдаты из окопов бегут. Питер и вовсе на ушах стоит. Большевики активизировались – против царя, против войны народ агитируют. Да что там Питер… У нас, в глуши таёжной, и то бардак. Большевики в железнодорожных мастерских гнездо своё свили и сеют смуту по округе. Ох, как мне всё это не нравится, Кузьма. Чую, не к добру всё это, а к погибели.
Кузьма смотрел на Митрофана, широко раскрыв глаза:
– Неужели всё так плохо, как ты говоришь?
– Хуже некуда, – выбросив в окно окурок, ответил Бурматов и тут же снова закурил. – Разумеется, мы могли бы придавить своих большевиков, но не дают на то приказа. Всё выжидают чего-то, перестраховываются.
Кузьмой всё больше овладевало беспокойство, и это не ускользнуло от внимания Митрофана.
– Уходить надо из России куда глаза глядят, слышишь?
– Уходить? Куда? Да кто и где ждёт нас? – воскликнул Кузьма, и лицо его побагровело. – Россия много смут пережила, переживёт и эту.
– Переживёт, охотно верю, – кивнул, соглашаясь, Бурматов. – Только когда это будет? Сколько ждать конца смуты? Год? Два? Или гораздо больше? Да и выживем ли мы за это время, ты не задавался этим вопросом? Любая смута начинается с того, что бьют людей в форме! А мы с тобой, Кузьма Прохорович, люди государственные, и весь «гнев народный» в первую очередь обрушится на наши головы.
– Нет, с меня хватит, – сказал Кузьма. – Уже в который раз ты заводишь этот разговор! Хочешь – уезжай, а я ни ногой из России. К тому же… – он посмотрел на часы, затем в сторону окна. – Уже поздно, Митрофан, ты не находишь?
– Оставь свои намёки при себе! – отрезал Бурматов угрюмо. – Пока коньяк не допьём, не уйду. А захочу, и на ночь здесь останусь. Попрошу кровать принести и… Никто возражать не будет.
– Ты что, уже боишься ночами по улицам ходить? – поддел его Кузьма, но Митрофан не обиделся.
– Не боюсь, не надейся, – ответил он с ухмылкой, доставая ещё одну бутылку коньяка. – Просто дома меня никто не ждёт и мне спешить некуда…
***
«Заснуть… как мне хочется расслабиться и забыть о боли, – думал Сибагат Ибрагимович, скорчившись в углу подвала на соломенной подстилке. – О Аллах, дай мне силы вынести всё это. Мне бы хоть немного поспать, пока не явился этот изверг…» Но истерзанное пытками тело не давало уснуть. Увечья давали о себе знать нестерпимой болью. «О Всевышний, почему ты не даёшь мне умереть? – думал Халилов с жаром отрезвления. – Видимо, ты готовишь сюрприз для меня за все перенесённые лишения?»
– Нет, я до последнего буду стоять на своём! – крикнул он неизвестно кому. – Если даже изверг замучает меня до смерти, я не скажу, где мои деньги! Не ска-жу!
Затратив на выкрики остатки сил, Халилов лишился сознания. А когда снова пришёл в себя, содрогнулся от ужаса. Он услышал хриплое дыхание склонившегося над собою человека и понял, что пришёл палач и сейчас возобновятся страшные мучения.
– Эй ты, кляча старая, просыпайся! – тряс его за плечо мужчина. – Время пришло для продолжения разговора.
Сибагат Ибрагимович пошевелился.
– Это ты, ублюдок? – хрипло прошептал он.
– Я, кто же ещё, – усмехнулся палач. – Давай поднимайся, мешок с костями! Сейчас мы расстанемся с тобой навсегда. Сечёшь, паскуда?
Он схватил Халилова за шиворот и потащил волоком к выходу из подвала. У лестницы палач остановился, видимо, чтобы перевести дыхание.
Лицо Сибагата Ибрагимовича горело, словно в огне. Он тяжело, прерывисто дышал.
– Ты что собираешься со мной делать, живодёр проклятый? – из последних сил спросил старик. – Чего ты ещё задумал, подонок?
Не дав Халилову договорить, палач натянул на него какую-то одежду и поволок по каменным ступенькам лестницы. Вскоре они оказались в каком-то помещении. Палач зажёг керосиновую лампу и поднёс её к лицу старика.
– Вот и всё, твои мучения закончены, Сибагат, – сказал он с ухмылкой. – Ты победил, а я в проигрыше. И потому я отпускаю тебя.
В голове Халилова всё смешалось. Палач присел рядом на корточки, лицо его было страшно в отблесках лампы.
– Сейчас я завяжу тебе глаза и вытащу на улицу, – сказал он вкрадчиво. – А потом я отпущу тебя на свободу, сечёшь?
