– Государь полагает, что следует довести до горских народов все усилия правительства, устремленные к положительному устройству жизни их, и подать надежду на прекращение внутренних распрей под мудрой опекой российской короны, – продолжал Чернышев вяло. – Государь не сомневается, что черкесские племена воспользуются пребыванием государя на Кавказе, дабы принести Его Императорскому Величеству изъявления своей покорности. Для того, еще до прибытия государя императора, – взгляд Чернышева прояснился, теперь он многозначительно смотрел на бжедухского хана, – необходимо внушить горцам положительные понятия о силе и могуществе России, о невозможности противостоять ей и о неизбежности раннего или позднего покорения всех противостоящих правительству обществ. Необходимо показать разницу между последствиями насильственного покорения и добровольного признания над собой законной власти государя императора, и наконец, – Чернышев говорил с нажимом, выделяя слова, – убедить непокорных в том, что повиновение и покорность их маловажны для могущественной России, но необходимы для собственной их пользы и выгод. – Теперь военный министр смотрел прямо Хан-Гирею в лицо, и полковник уже не сомневался, что вся подготовительная деятельность по приведению черкесских парламентеров к императору, ложится на него. Он не ошибся. Ему предстояло убедить буйных и диких горцев, что для собственной же пользы им лучше покориться. Полковнику явно было чем гордиться – его избрали орудием великого замысла. Но думал он о своей миссии с горькой иронией.
– Зная ваши связи на Кавказе, – продолжал Чернышев, – Его Императорское Величество указали вас, полковник, для исполнения их высочайшего поручения по известному Его Величеству отличному усердию вашему и благоразумию. При том Его Величество продолжает оставаться в уверенности, что вы исполните все с полным успехом и удовлетворительностью, к чему близкое познание края и всех местных обстоятельств послужит вам верным пособием, а любовь ваша и приверженность к вашим единоземцам – новым благородным побуждением…
Вот так, господин полковник. Война на Кавказе идет уже почти тридцать лет, лучшие русские генералы поломали там карьеры и понесли безмерные потери, а теперь один полковник Хан-Гирей простым убеждением, без пушек и пехоты, должен привести Кавказ к покорности. Полковник машинально вытер платком пот со лба – испарина выступила обильная. От такого поручения можно сразу застрелиться, даже не приступая к его выполнению. Но ловушка захлопнулась. Перечить высочайшей воле невозможно, выполнить ее – тем более.
Конечно, министр Чернышев намекнул, что при благополучном исходе миссии полковник Хан-Гирей вполне может рассчитывать на русское княжеское достоинство и присвоение генеральского чина. Более того, сам Александр Иванович, зная о сватовстве полковника к княжне Лобановой-Ростовской, готов пособить ему в устройстве партии, так как по замужеству дочери своей состоит с княжеской фамилией в родстве. Но только при благополучном исходе… А такового ни в Петербурге, ни тем более здесь, в гуще событий на Кавказе, полковнику Хан-Гирею не предвиделось.
Черной тенью над горами пролетел орел. Мысли бжедухского хана снова невольно перенеслись к мадам Мари-Клер. Старый татарин, кучер княгини Потемкиной, в глянцевом кожане, с трудом удерживал прозябших лошадей, взвившихся у подъезда Мраморного дворца. Лакей стоял, отворив дверцу. Дворцовый швейцар держал наружную дверь.
– Ах, простите, поручик! – Тонкое кружево рукава зацепилось за крючок соболиной шубки, и Мари-Клер принялась поспешно отцеплять его – княгиня Потемкина давно уже ждала ее в Таврическом дворце, чтобы готовиться к завтрашнему представлению императору в Зимнем.
– Позвольте мне помочь вам, – Хан-Гирей перехватил ее руку. Непрошенный апрельский снег вился над Петербургом. Золотисто-пепельные локоны девушки выбивались из-под мехового капора, длинные темные ресницы взволнованно дрожали. Она бросила только один взгляд синих, как небеса на его родине, глаз. Снежинка упала на ресницу – она смахнула ее рукой… Обернувшись, он увидел, что лестница пуста, княгиня Орлова еще не спустилась, чтобы проводить Мари-Клер. Тогда он заговорил быстро, жарко:
– Вы ничего не сказали мне, мадемуазель. Положим, я ничего и не требую. Но знайте, не ваша дружба мне нужна. Мне возможно только одно счастье в жизни, это слово, которого вы так желаете избежать. Да, любовь. Любовь. Я жажду вашей любви, мадемуазель.
Щеки девушки вспыхнули. Ему показалось, что, наклонив голову, она с восхищением слушает все то, что он говорит ей. И может быть, в этот миг вовсе не думает о князе Потемкине.
