| Madame de Villefort gazed upon the face so expressive even in its stillness; then she ventured to raise the coverlet and press her hand upon the young girl's heart. | Госпожа де Вильфор долго смотрела на это красноречивое в своей неподвижности лицо; наконец отважилась и, приподняв одеяло, приложила руку к сердцу девушки. |
| It was cold and motionless. | Оно не билось. |
| She only felt the pulsation in her own fingers, and withdrew her hand with a shudder. | Трепет, который она ощутила в пальцах, был биением ее собственного пульса; она вздрогнула и отняла руку. |
| One arm was hanging out of the bed; from shoulder to elbow it was moulded after the arms of Germain Pillon's "Graces," [*] but the fore-arm seemed to be slightly distorted by convulsion, and the hand, so delicately formed, was resting with stiff outstretched fingers on the framework of the bed. | Рука Валентины свесилась с кровати; рука эта, от плеча до запястья, казалась изваянной Жерменом Пилоном; но кисть была слегка искажена судорогой, и тонкие пальцы, оцепенев, застыли на красном дереве кровати. |
| The nails, too, were turning blue. | Лунки ногтей посинели. |
| * Germain Pillon was a famous French sculptor (1535-1598). His best known work is "The Three Graces," now in the Louvre. Madame de Villefort had no longer any doubt; all was over--she had consummated the last terrible work she had to accomplish. | У госпожи де Вильфор не оставалось сомнений: все было кончено; страшное дело, последнее из задуманных ею, наконец свершилось. |
| There was no more to do in the room, so the poisoner retired stealthily, as though fearing to hear the sound of her own footsteps; but as she withdrew she still held aside the curtain, absorbed in the irresistible attraction always exerted by the picture of death, so long as it is merely mysterious and does not excite disgust. | Отравительнице нечего было больше делать в этой комнате; она, не выпуская полога из рук, осторожно попятилась, видимо, страшась шума собственных шагов по ковру; она была заворожена зрелищем смерти, которое таит в себе неодолимое обаяние, пока смерть еще не разложение, а только неподвижность, пока она еще таинство, а не тлен. |
| Just then the lamp again flickered; the noise startled Madame de Villefort, who shuddered and dropped the curtain. | Минуты проходили, а г-жа де Вильфор все не могла выпустить полог, который она простерла, как саван, над головой Валентины. |
| Immediately afterwards the light expired, and the room was plunged in frightful obscurity, while the clock at that minute struck half-past four. | Она платила дань раздумью, а раздумье преступника - муки совести. |
| Overpowered with agitation, the poisoner succeeded in groping her way to the door, and reached her room in an agony of fear. | Ночник затрещал громче. Госпожа де Вильфор вздрогнула и выпустила полог. В ту же секунду ночник погас, и комната погрузилась в непроглядный мрак. И в этом мраке вдруг ожили часы и пробили половину пятого. Преступница, затрепетав, ощупью добралась до двери и вернулась к себе с каплями холодного пота на лбу. |
| The darkness lasted two hours longer; then by degrees a cold light crept through the Venetian blinds, until at length it revealed the objects in the room. | Еще два часа комната оставалась погруженной во тьму. Затем понемногу ее залил бледный свет, проникая сквозь ставни; он стал ярче и вернул предметам краски и очертания. |
| About this time the nurse's cough was heard on the stairs and the woman entered the room with a cup in her hand. | Вскоре на лестнице раздалось покашливание, и в комнату Валентины вошла сиделка с чашкой в руках. |
