Ошибка состояла в одной букве фамилии: Алексей Александрович Солонович, преподаватель МВТУ им. Баумана, был широко известным в своем узком кругу теоретиком мистического анархизма, одним из руководителей промасонского «Ордена Света». Наиболее крупным его теоретическим трудом стало трехтомное исследование «Бакунин и культ Иалдобаофа», в машинописном виде ходившее по рукам среди членов сообщества. В сентябре 1930 года большая часть членов Ордена была арестована ОГПУ. За антисоветскую деятельность всем рядовым фигурантам уголовного дела дали по три года, а четырем руководителям — по пять лет. Скорее всего, под эту чекистскую облаву на анархистов и угодил Иван Лукьянович.
В том же 1930 году, через полтора-два месяца, после возвращения из очередной командировки (с воспетого в стихах и прозе Магнитостроя) Иван Солоневич еще раз «приглашался» на допрос. Оказалось, что его протеже, простой крестьянский парень, приехавший учиться в Москву живописи (он выведен в «Романе во Дворце труда» под псевдонимом Алешин) напечатал антисоветскую листовку на той самой пишущей машинке, на которой сам И. Л. вечерами печатал наброски своего романа, которого мы уже никогда не прочитаем.
Но и без всяческих «привходящих обстоятельств», можно сказать, по собственной инициативе, Иван Лукьянович все это время ходит по лезвию бритвы:
Осенью 1930 года Тамара Владимировна получила предписание вернуться в Москву. Если бы она не вернулась, был бы арестован ее муж. Если бы Иван Солоневич попытался бежать, был бы расстрелян его брат Борис. Советская система заложничества была отлажена с беспощадной точностью. И сначала Юрчик, а весной 1931-го и Тамочка, задержавшаяся из-за передачи дел в Берлине, вернулись в Москву.
В Германии Юра, кстати, завершил свое среднее образование — в Кернеробрер-реаль шуле. И первый год после возвращения в СССР он провел с отцом в командировках — в качестве фоторепортера.
«Мое первое столкновение «лбом об стенку» советской действительности, — пишет Юрий Солоневич в своей книге «Повесть о 22-х несчастьях», — произошло весной 1932 года, когда дальние странствия были признаны вещью, хотя и весьма поучительной, но все же недостаточной для того, чтобы сделать из меня человека. На семейно-военном совете было постановлено, что мне следует избрать себе какую-нибудь определенную специальность и, соответствующим образом координируя свои действия, направить свои стопы в эту сторону»[307].
В итоге с помощью небольшого блата родители пристроили своего отпрыска в Центральный Аэро-Гидродинамический Институт (ЦАГИ) переводчиком-практикантом. Там он продержался недолго: непосещение субботников, пристрастие к теннису, наконец, политическая неподкованность — прямое следствие буржуазного образа жизни берлинского периода — закрыли для Юры ворота секретного учреждения.
Рассекретившись, он — опять же по знакомству, на сей раз совсем шапочному, — поступил на Первую звуковую фабрику Союзкино. И не кем-нибудь, а помощником режиссера Абрама Матвеевича Роома (1894–1976). Будущий дважды лауреат Сталинской премии уже в те годы был одним из столпов киноиндустрии СССР, входил, по определению критиков, в «большую пятерку» советского кино вместе с Пудовкиным, Эйзенштейном, Кулешовым и Вертовым. Но Юрий Солоневич описал его в своей «Повести» скорее как комического персонажа.
