Благодаря следственному делу ОГПУ (оказывается, иногда приходится благодарить и чекистов) теперь мы знаем некоторые подробности. Во-первых, в состав группы входили: Иван и его сын Юрий, Борис и его жена Ирина, а также Степан Никитич Никитин, ранее работавший бухгалтером в советском торгпредстве в Берлине вместе с Тамарой Владимировной.
Во-вторых, как свидетельствует документ из архива ФСБ, «в конце Сентября м <еся> ца 1932 года СОЛОНЕВИЧ Иван с организованной им группой в количестве 4-х человек, вооружившись 3 охотничьими ружьями, одним револьвером и потребным количеством патрон, отправился к намеченному месту перехода к Финляндской границе в районе Карелии. Вследствие болезни в пути следования руководителя группы СОЛОНЕВИЧА Ивана близ границы переход был прерван. Как сам СОЛОНЕВИЧ, и остальные участники были вынуждены вернуться обратно в Москву»[315].
К счастью, в «Повести о 22-х несчастьях» Юрий Солоневич эту попытка побега описывает максимально обстоятельно, и мы имеем возможность рассказать о ней без той гнусной протокольной фразеологии, которая сопровождает деятельность серийных убийц.
«Устройте пластинки к двадцать четвертому сентября», — такой текст телеграммы Бориса означал, что к этой дате ему удастся на пару дней вырваться из Орла ровно настолько, чтобы успеть, наконец, уйти в настоящий побег.
«Последнее время, — пишет Юрий Солоневич, — Борис находился в более или менее человеческих условиях так называемой «вольно-ссылки» в городе Орле, откуда временами имел возможность наезжать в Москву на два-три дня «для закупки фотоматериалов». В Орле он занимал высокоответственную должность редактора, технического директора и единственного репортера своего собственного халтурного детища — районной световой газеты. В функции этого предприятия входило освещение вопросов соцсоревнования и ударничества в паровозных депо Орловского железнодорожного узла, культпросвет и, главное, — «выявление», «разоблачение» и «приковывание к позорному столбу» всяческих «лодырей» и «прогульщиков». Таковые Борису указывались «перстом свыше», и ему оставалось только придти, снять их в анфас и в профиль и продемонстрировать потом их портреты на экране перед жиденькой публикой, зашедшей от скуки советской жизни в местный клуб. Функции несложные… Но ни фотопластинок, ни фотобумаги в Орле было, разумеется, не достать, и непосредственное начальство — в данном, как и во всех прочих случаях, ГПУ — предпочитало закрывать один глаз на незаконное передвижение вольно-ссыльного Солоневича. Ему предоставлялось раз эдак месяца в два улизнуть из под опеки недреманного ока, более или менее легально проехать в поезде до Москвы и там уже передвигаться на собственный риск и страх: поймают — пеняй на себя. А поймают — это означало статью о побеге из ссылки: снова Лубянка, снова лагерь, а быть может, даже — снова Соловки»[316].
До Ленинграда, заняв вместе с поклажей целое купе, беглецы ехали всю ночь. На Московском (бывшем Николаевском) вокзале Юру оставили сторожить багаж, взрослые же отправились по своим делам. Иван Лукьянович, помимо всего прочего, должен был заглянуть и в университет. В его студенческом деле сохранилась «заявка в архив ЛГУ», написанная 7 августа 1932 года: «прошу архив выдать мне мои документы — метрику и аттестат зрелости», а также собственноручная недатированная расписка: «Подлинное свидетельство об окончании Виленской 2-й гимназии от 7 июня 1912 года № 663 и метрику Гродненской духовной консистории от 18 августа № 8086 получил. Ив. Солоневич»[317]. Скорее всего, получил он свои документы именно в сентябре 1932-го.
Иван Солоневич свидетельствует:
