Гражданин Империи Иван Солоневич полностью

Необходимость побега для Ивана Лукьяновича была ясной на протяжении всех советских лет. Борис еще осенью 1930 года выражал сомнение. При том, что он уже пережил Соловки, рассказам о которых не всегда верил и родной брат. И при том, что план побега обсуждался во время его посещения Салтыковки, состоявшемся при переезде из ссылки в высылку — из Томска в Орел.

«Драпать заграницу? — вопрошает он (цитирую по книге Б. Солоневича «Молодежь и ГПУ»). — Погоди, погоди, Ваня… Уж очень это все для меня оглушительно. Я, пожалуй, уже даже отвык от широкого взгляда на жизнь… Вся борьба была направлена на то, как бы словчиться, чтобы хоть сегодня-завтра быть живым и сытым. Дай толком оглядеться, да очухаться. За все эти годы я видал советскую жизнь только с оборотной стороны. Со стороны изнанки. Дай немного посмотреть на нее и с другой стороны»[308].

На том и порешили.

Ранней весной 1932 года Борис Солоневич был арестован в Орле и спешно препровожден в Москву на Лубянку. Просидев там почти пять месяцев без предъявления обвинения (чекисты пытались что-то выведать о тех скаутских вождях, что еще остались на свободе), он в конце июля был все-таки отпущен. И вспомнились ему, наверное, слова старшего брата, сказанные полтора года назад: «Нам в советских условиях можно теперь быть либо рабами, либо погонщиками рабов. Третьего не дано. А мы ни для того, ни для другого не приспособлены…»[309].

В день освобождения, 28 июля 1932 года, Борис отправляется к Ивану в Салтыковку и дает согласие на побег.

Примерно в это же время приобретает реальные очертания решение вопроса о легальном выезде заграницу Тамары Владимировны.

«Планы были выработаны и маршрут был намечен: через Карелию в Финляндию. До этого я ощупал туркестанскую, кавказскую и румынскую границу. Там не так трудно было перейти, но очень было неясно, как встретили бы нас персы, турки и румыны. Я узнал, что очень многих и за очень небольшую плату из большевицкого кармана персы выдавали обратно — на расстрел. <…> Турки выдавали систематически. На румынской границе грабили и убивали. Польская и эстонская охранялись слишком сильно. Финская охранялась слабо, и за финской границей мы могли быть уверены в культурном и человечном приеме. <…>

Летом 1932 года я сделал пешую разведку по направлению к финской границе от станции Кивач Мурманской железной дороги в направлении на село Койкоры на реке Суне и не дошел до границы двадцать верст. Около Койкор меня подцепили сельские активисты-комсомольцы. Мне стоило очень большого труда благополучно вырваться из этой разведки. Но из нее я выяснил одно обстоятельство: по таким местам Тамочка не пройдет. И как она ни клялась в своей выдержке и выносливости, дело было до безнадежности ясно.

Выход подвернулся неожиданно, как иногда и случается в безвыходных положениях. Этим выходом оказался брак с иностранцем, каковой брак дал возможность Тамочке не только выехать легально, но и вывезти или, точнее, переслать через некое иностранное учреждение наши семейные документы, письма, фотографии и даже ту пару боксерских перчаток, в которых я тренируюсь и по сей день»[310], — вспоминал Иван Лукьянович в эмиграции.

Неким иностранным учреждением — теперь это можно сказать совершенно точно — было германское посольство. А вот о фиктивном браке Тамары Владимировны наш герой, по понятным причинам, говорит далеко не все.