«…мы не смогли выехать раньше конца сентября — время для Карелии совсем не подходящее, и перед нами встал вопрос: не лучше ли отложить все это предприятие до следующего года. Я справился в московском бюро погоды — из его сводок явствовало, что весь август и сентябрь в Карелии стояла исключительно сухая погода, не было ни одного дождя. Следовательно, угроза со стороны карельских болот отпадала, и мы двинулись. Московское бюро погоды оказалось, как в сущности следовало предполагать заранее, советским бюро погоды. В августе и сентябре в Карелии шли непрерывные дожди. Болота оказались совершенно непроходимыми. Мы четверо суток вязли и тонули в них и с великим трудом и риском выбирались обратно»[318].
Спортивная гордость не позволила Ивану признаться в том, что именно он оказался слабым звеном. Если бы руководитель не простудился в пути, группа продолжала бы движение к границе до последнего, несмотря на дожди и магнитные аномалии, при которых нельзя было полагаться на компас. Как свидетельствует Юрий, решительнее других был настроен Борис, убежденный в том, что ему самому возвращаться нельзя ни в коем случае и готовый идти через болота один. С большим трудом удалось его убедить вернуться вместе со всеми.
Следующая попытка была назначена на июнь 1933 года. Жена Бориса Ирина уже поехала из Салтыковки в Москву получать заказанные билеты, но их пришлось отменять: у Юры, как назло «вовремя», случился приступ аппендицита. После операции он мог отправиться в побег не раньше начала сентября.
Состав группы беглецов до последнего момента оставался прежним. Но о побеге знал еще один человек, Иосиф Антонович Пржиялговский (1886 — после 1936), приятель Ивана Лукьяновича еще с дореволюционных времен, они познакомились в Вильно в 1912 году.
«В Петрограде жил мой очень старый приятель, Иосиф Антонович, — пишет Солоневич в «России в концлагере». — И у него была жена г-жа Е., женщина из очень известной и очень богатой польской семьи, чрезвычайно энергичная, самовлюбленная и неумная. Такими бывает большинство женщин, считающих себя великими дипломатками. За три недели до нашего отъезда в моей салтыковской голубятне, как снег на голову, появляется г-жа Е., в сопровождении мистера Бабенко. Мистера Бабенко я знал по Питеру <…>. Я был удивлен этим неожиданным визитом, и я был еще более удивлен, когда г-жа Е. стала просить меня захватить с собой и ее. И не только ее, но и мистера Бабенко, который, дескать, является ее женихом или мужем, или почти мужем — кто там разберет при советской простоте нравов»[319].
Так с помощью Елены Леонардовны Пржиялговской в группу был внедрен чекистский осведомитель — Николай Артемьевич Бабенко. Материалы следственного дела не оставляют никаких сомнений: Бабенко единственный из всех перебежчиков не получил срока, его имя вообще не фигурирует в обвинительном заключении.
«В Питере нас должен был встретить Бабенко и присоединиться к нам, — продолжаем цитировать «Россию в концлагере». — Поездка г-жи Е. отпала, так как у нее появилась возможность легального выезда через Интурист. Бабенко встретил нас и очень быстро и ловко устроил нам плац-пересадочные билеты до ст <анции> Шуйская Мурманской ж <елезной> д <ороги>.
