Я не думаю, чтобы кто бы то ни было из нас находился во вполне здравом уме и твердой памяти. Я как-то вяло отметил в уме и «оставил без последствий» тот факт, что вагон, на который Бабенко достал плацкарты, был последним, в хвосте поезда, что какими-то странными были номера плацкарт — в разбивку: 3-ий, 6-ой, 8-ой и т. д., что главный кондуктор без всякой к этому необходимости заставил нас рассесться «согласно взятым плацкартам», хотя мы договорились с пассажирами о перемене мест. Да и пассажиры были странноваты…
Вечером мы все собрались в одном купе. Бабенко разливал чай, и после чаю я, уже давно страдавший бессонницей, заснул как-то странно быстро, точно в омут провалился…
Я сейчас не помню, как именно я это почувствовал… Помню только, что я резко рванулся, отбросил какого-то человека к противоположной стенке купе, человек глухо стукнулся головой об стенку, что кто-то повис на моей руке, кто-то цепко обхватил мои колена, какие-то руки сзади судорожно вцепились мне в горло — а прямо в лицо уставились три или четыре револьверных дула.
Я понял, что все кончено. <…> Вагон был наполнен шумом борьбы, тревожными криками чекистов, истерическим визгом Степушки, чьим-то раздирающим уши стоном…»[320]
Под именем Степушки (а также «старого бухгалтера Степанова»), как нетрудно догадаться, в книге был выведен Степан Никитин. Именно его показания легли в основу коллективного дела. Группа была арестована вечером 9 сентября, этим же числом датированы и ордера на арест. А вот содержание под стражей в доме предварительного заключения на Шпалерной улице в Ленинграде отсчитывается уже со следующего дня.
Ирония судьбы: на этой же самой Шпалерной жил Иван Солоневич на квартире А. М. Ренникова, когда только начинал работать в газете «Новое Время» после другого бегства — из прифронтового Минска в 1915 году.
Примерно через сутки после ареста начались допросы. Никитина допрашивали с пристрастием, и он наговорил много лишнего — о сношениях Ивана Лукьяновича с женой через германское посольство, о хождениях Пржиялговской к литовскому послу, о своей встрече с послом эстонским, о пересылке заграницу фотоснимков (конечно, «секретного характера»). И обо всем таком прочем, что с удовольствием квалифицировалось как шпионаж уполномоченным 7-го Экономического отдела Постоянного представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе Добротиным.
«Степушка наворотил, — вспоминал Солоневич. — Наворотил совершенно жуткой чепухи, запутав в ней и людей, которых он знал, и людей, которых он не знал. Он перепугался так, что стремительность его «показаний» прорвала все преграды элементарной логики, подхватила за собой Добротина и Добротин в этой чепухе утоп.
