«На вопрос об относительной мягкости приговора у меня ответа нет и до сих пор, — писал он. — Наиболее вероятное объяснение заключается в том, что мы не подписали никаких доносов и не написали никаких романов. Фигура «романиста», как бы его ни улещали во время допроса, всегда остается нежелательной фигурой, конечно уже после окончательной редакции романа. Он уже написал все, что от него требовалось, а потом, из концлагеря, начнет писать заявления, опровержения, покаяния. Мало ли какие группировки существуют в ГПУ? Мало ли кто может друг друга подсиживать? От романиста проще отделаться совсем: мавр сделал свое дело и мавр может отправляться ко всем чертям. Документ остается, и опровергать его уже некому. Может быть, меня оставили жить оттого, что ГПУ не удалось создать крупное дело? Может быть — благодаря признанию Советской России Америкой? Кто его знает — отчего»[323].
Приговор был вынесен через три дня после написания обвинительного заключения — 28 ноября. Выписку из постановления «чрезвычайной судебной тройки» осужденным огласили, очевидно, 29-го, и в тот же день перевели в пересыльную тюрьму на Нижегородской улице. Здесь трое Солоневичей воссоединились в одиночной камере и даже повидались через некоторое время с Иосифом Пржиялговским.
«Однако, самое приятное в пересылке, — пишет Иван Солоневич, — было то, что мы, наконец, могли завязать связь с волей, дать знать о себе людям, для которых мы четыре месяца тому назад как в воду канули, слать и получать письма, получать передачи и свидания.
Но с этой связью дело обстояло довольно сложно: мы не питерцы, и по моей линии в Питере было только два моих старых товарища. Один из них, Иосиф Антонович, муж г-жи Е., явственно сидел где-то рядом с нами, но другой был на воле, вне всяких подозрений ГПУ и вне всякого риска, что передачей или свиданием он навлечет какое бы то ни было подозрeние: такая масса людей сидит по тюрьмам, что если поарестовывать их родственников и друзей, нужно было бы окончательно опустошить всю Россию. Nominae sunt odiosa (имена ненавистны — лат. — И.В.) — назовем его «профессором Костей». Когда-то очень давно, наша семья вырастила и выкормила его, почти беспризорного мальчика, он кончил гимназию и университет. Сейчас он мирно профессорствовал в Петербурге, жил тихой кабинетной мышью. Он несколько раз проводил свои московские командировки у меня, в Салтыковке, и у меня с ним была почти постоянная связь.
