Гражданин Империи Иван Солоневич полностью

И еще была у нас в Питере двоюродная сестра. Я и в жизни ее не видал, Борис встречался с нею давно и мельком; мы только знали, что она, как и всякая служащая девушка в России, живет нищенски, работает каторжно и, почти как и все они, каторжно работающие и нищенски живущие, болеет туберкулезом. Я говорил о том, что эту девушку не стоит и загружать хождением на передачи и свидание, а что вот Костя — так от кого же и ждать-то помощи, как не от него. <…> Мы послали по открытке — Косте и ей. <…>

В первый же день свиданий в камеру вошел дежурный.

— Который тут Солоневич?

— Все трое…

Дежурный изумленно воззрился на нас.

— Эка вас расплодилось. А который Борис? На свидание…

Борис вернулся с мешком всяческих продовольственных сокровищ: здесь было фунта три хлебных огрызков, фунтов пять вареного картофеля в мундирах, две брюквы, две луковицы и несколько кусочков селедки. Это было все, что Катя успела наскребать. Денег у нее, как мы ожидали, не было ни копейки, а достать денег по нашим указаниям она еще не сумела.

<…> Костя не только не пришел: на телефонный звонок Костя ответил Кате, что он, конечно, очень сожалеет, но что он ничего сделать не может, так как сегодня же уезжает на дачу.

Дача была выдумана плохо: на дворе стоял декабрь…»[324]

Как это часто бывает, вершители добрых дел остаются безвестными (не ради славы и делаются добрые дела), а имена трусов запечатлеваются в истории. В нашем случае развязка наступила поистине шекспировская. «Профессор Костя» — Константин Алексеевич Пушкаревич, филолог и славяновед, — умер от голода в блокадном Ленинграде в феврале 1942-го[325].

«И так как «Россия в концлагере» получила довольно широкое распространение в оккупированных немцами областях России, — писал Солоневич, — то К. Пушкаревич и писал Л. Рубанову <…> что я-де обидел его зря. Нет, не зря»[326].

Скорее всего, Иван Лукьянович ошибается: профессор Пушкаревич вряд ли был на оккупированной территории, а немецкое издание книги «для Востока» было осуществлено уже после его смерти. С «Россией в концлагере» он ознакомился, очевидно, еще до войны, по публикациям в «Последних новостях» — доступ к эмигрантской печати избранная красная профессура все-таки имела.

В январе 1934 года Солоневичей отправляют по этапу. Подробнейшим образом описать их семимесячную лагерную эпопею, в принципе, не составило бы большого труда — на то есть «Россия в концлагере», поистине великое произведение Ивана Лукьяновича.

Наше повествование, построенное на стыке жанров, биографии и автобиографии, наверное, и располагает к такому очевидному решению. Только поступать так почему-то не хочется. И дело даже не в том, что одна глава (о Февральской революции) была почти полностью построена на выдержках из книг и статей Ивана Солоневича. И не в том, что несколько увесистых цитат из «России в концлагере» были даны в предыдущей главе.

Просто укладывать пересказ этой 500-страничной книги в несколько десятков абзацев — все равно, что изображать «Войну и мир» в комиксах.