Гражданин Империи Иван Солоневич полностью

К слову, документальных подтверждений этой версии — о том, что Успенский отцеубийца — нет, только воспоминания узников ГУЛага. В их числе и академик Д. С. Лихачев. Тут уже вопрос веры. Кто-то ведь и советской статистике доверяет…

Итак, Иван Солоневич, несмотря на свои «политические» статьи, устраивается по своей старой спортивной части — и это станет определяющим фактором для будущего побега. Впрочем, для начала он на время становится «литературным рабом» Медовара, который выбивает себе должность инспектора по физкультуре в культурно-воспитательном отделе (КВО) лагеря и отдает Солоневичу половину зарплаты. А тот пишет за своего начальника директивы, методички, инструкции и прочую «туфту», а также, в качестве повышенного обязательства, берется за изготовление брошюры под условным названием «Руководство по физкультурной работе в исправительно-трудовых лагерях ОГПУ». Юру пристроили в местный техникум — слушателем на курсы дорожного строительства.

Через месяц-другой Медовар пошел на повышение в Москву, и Иван Лукьянович занял его место в КВО. Здесь и рождается в его голове мысль о главной халтуре в своей «советской карьере» — о такой халтуре, когда на кону свобода и неволя, а всего вернее — жизнь и смерть. Мысль эта заключалась в организации все лагерной спартакиады. Чтобы запустить маховик, осталось только «уговорить невесту» — довести эту идею до самого Успенского, начальника лагеря и по совместительству председателя местного отделения «Динамо». То, что казалось невероятным, удалось. И, благодаря относительной свободе перемещений, к условленному сроку, 28 июля, все было готово к побегу. Успел подать еще раз весточку из Лодейного Поля и Борис: уговор в силе, бежим!

«Я был уверен, — пишет И. Л. Солоневич в «России в концлагере», — что перед этим днем — днем побега — у меня снова, как это было перед прежними побегами в Москве, нервы дойдут до какого-то нестерпимого зуда, снова будет бессонница, снова будет ни на секунду не ослабевающее ощущение, что я что-то проворонил, чего-то недосмотрел, что-то переоценил, что за малейшую ошибку придется, может быть, платить жизнью — и не только моей, но и Юриной… Но ничего не было: ни нервов, ни бессонницы… Только когда я добывал путаные командировки, мне померещилась ехидная усмешечка в лице заведующего административным отделом. Но эти командировки были нужны: если о наших планах, действительно, не подозревает никто, то командировки обеспечат нам минимум пять дней, свободных от поисков и преследования, и тот же срок Борису — на тот случай, если у него что-нибудь заест… В течение пяти-семи дней нас никто разыскивать не будет. А через пять дней мы будем уже далеко…

У меня были все основания предполагать, что когда Успенский узнает о нашем побеге, узнает о том, что вся уже почти готовая халтура со спартакиадой, с широковeщательными статьями в Москву, в ТАСС, в «братские компартии», с вызовом в Медгору московских кинооператоров, пошла ко всeм чертям, что он, «соловецкий Наполеон», попал в весьма идиотское положение, он полeзет на стeнку, и нас будут искать далеко не так, как ищут обычных бeгунов… Человек грешный — я дал бы значительную часть своего гонорара для того, чтобы посмотреть на физиономию Успенского в тот момент, когда ему доложили, что Солоневичей и след уже простыл…