Гражданин Империи Иван Солоневич полностью

Он должен был бежать 27/8 — не знаю, как ему это удалось. А неудача — это смерть. Сообщи о нашем бегстве знакомым, чтобы они нам ничего не писали и не слали, а то вляпаются в неприятность.

Что у тебя, Девочка? Я получил несколько твоих писем — одно из них с трогательными стихами об ожидании, но не отвечал по многим причинам. На наши интимные темы поговорим при встрече. Сейчас трудно. Как у тебя дела, здоровье, перспективы, настроение и прочее. Пиши, Девочка, а если ты до сих пор не догадалась послать нам телеграмму — пошли. Об очень многом хочется написать, но пока еще все так путано.

Целую и люблю. Ва.

P. S. Только что узнал, что Боб перебрался благополучно и находится в карантине в Urosjarvi»[336].

Г-жа Сойни приводит в своей книге текст еще одного письма Ивана к Тамаре, возможно, отправленного на следующий день. В нем Солоневич сообщает, что один печатный лист брошюры (будущей книги «Россия в концлагере») он уже написал. При этом окончательный объем работы оценивается им уже не в два-три, а в три-пять печатных листов. Из этого второго письма также ясно видно, что в качестве приоритета для проживания за границей Солоневичи рассматривали Германию[337].

Благодаря исследованию Е. Г. Сойни мы также знаем, что за время короткой и относительно комфортной финской отсидки Иван Лукьянович написал несколько очерков (в частности, «Карелия уходит…», «Финские эмигранты в Советской России» и «На путях к социалистическому раю»[338]), которые затем, творчески переработанные, вошли в «Россию в концлагере».

Презумпцию невиновности за пределами СССР никто не отменял: политическая полиция страны, бывшей совсем недавно частью Российской Империи, не нашла оснований для дальнейшего пребывания трех апатридов под стражей и отпустила их на попечение русской колонии.

В свою первую «буржуазную квартиру» Солоневичи въехали 9 сентября 1934 года[339]. Нансеновские паспорта, кстати, Иван и Юрий получили только через год, Борис — немного раньше.

Как могла, помогала первое время Тамара Владимировна, получавшая в Берлине весьма скромное жалованье переводчицы в германской организации «Крафт дурх фрейде» (в переводе с немецкого: «Сила через радость»). Но этого, безусловно, не хватало: в самом деле, разве под силу одной женщине прокормить трех здоровых мужиков.

Выручала и старая дружба. В частности, пришел на помощь тот самый приятель, о котором Иван Лукьянович вспоминал в связи с торжествами по случаю 300-летия Дома Романовых, тогда — член ППС, польской партии социалистической. Солоневич с благодарностью пишет:

«…этот товарищ — поляк, и сейчас не так чтобы очень социалист — переслал мне, заведомому и неизлечимому монархисту, из Польши в Гельсингфорс — почти тотчас же после нашего побега — свою финансовую помощь. Без этой помощи мы бы голодали, как в концлагере…»[340]

О Солоневичах эмиграция впервые узнала из парижской газеты «Последние Новости» — 27 сентября 1934 года Т. В. Чернавина поместила в ней небольшую корреспонденцию «Новые беглецы из СССР». Никто тогда, конечно, не мог предполагать, что эти перебежчики во многом превзойдут своих предшественников — и в публицистических талантах, и в политической активности, и в известности по всему миру. Явление Солоневичей эмиграции интересно рассмотреть именно в этом контексте — как одно из звеньев в цепи других, не многочисленных, впрочем, побегов за кордон из «социалистического рая».

Краткий курс в позднейшем изложении Бориса Солоневича в журнале «Родина» выглядит так.

«1925. Бессонов. Бежал вместе с другим офицером, Мальсаговым, из преддверия страшных Соловков — Кемперпункта (Кемского пересыльного пункта — И. В.), обезоружив охрану и уйдя в Финляндию. <…> В Финляндии Бессонов выпустил свою книгу «Двадцать шесть тюрем и побег» — первый в мире рапорт об изнанке советской жизни. Были сведения, что Мальсагов тоже что-то издал, но сведений у редакции об этом нет. (Мальсагов стал автором книги «Адские острова» — И. В.) <…>