Контакт с читательской аудиторией опытный журналист установил сразу. Газета велась в стиле задушевной беседы старых знакомых. Читатели могли задавать любые, самые нелицеприятные вопросы, а редакция старалась удовлетворить их законное любопытство. Естественно, такой открытый диалог с публикой был непривычен для большинства эмиграции. Но если для ее «верхов» он был просто-напросто неприемлем, то у «низов» вызывал приятное удивление. Эти «низы» очень быстро приняли Солоневичей за своих. Точку зрения же эмигрантской элиты резче всего высказал (в частном письме и уже после смерти Ивана Лукьяновича) профессор Иван Александрович Ильин. «Голос России», по его мнению, издавался «в тоне трактирной демагогии», а сам издатель был «бессовестным алкоголиком» и «играл в эмиграции роль политического распутина».[405] Оставим эти утверждения на совести монархического мыслителя…
Что же в первую очередь интересовало тех, кто поверил Солоневичам, так сказать, с первого выпуска газеты? Конечно, главные вопросы касались положения дел в Советской России. Но были и такие: «Почему новая орфография?» и «Почему в Софии?». И. Л. отвечал на них одноименными статьями. В частности:
«Наши друзья нас предупреждали: новая орфография произведет на эмиграцию, в особенности на ее национальную часть, для которой газета и рассчитана, весьма неблагоприятное впечатление. Мы все-таки взяли новую орфографию, исходя из таких соображений:
По новой орфографии сейчас пишет и читает вся Россия. Как бы мы ни относились к старой орфографии, которая начала отмирать уже во времена Империи, мы должны отдать себе ясный отчет: к старой орфографии возврата нет. Нет никакой возможности переучивать сотню миллионов людей на «звезды, седла, цвел, приобрел». Нет ни возможности, как нет и необходимости. Ее ввели большевики, хотя ее выработала Императорская Академия Наук. Но большевики ввели и метрическую систему, и новый стиль, и построили Днепрогресс. Не будем же мы от одного отталкивания от большевиков отменять новый стиль, метрическую систему и взрывать Днепрогресс?
Очень возможно, что не стоило вводить ни нового стиля, ни тратить в голодные годы сотню миллионов руб. на Днепрострой. Но и то, и другое, и третье являются фактами, вросшими в народную жизнь. С ними надо считаться, точно так же, как и с новой орфографией. Это — вопрос не принципа и не «знамени» — это вопрос техники и здравого смысла»[406].
Через несколько лет, уже во время бурной полемики с эмигрантскими вождями, Солоневич возвращается к этой теме в менее дипломатических выражениях:
«Началось совсем с пустяков: с новой орфографии. Люди стали на дыбы: «Как так — большевицкая орфография?» Во-первых, не большевицкая, а орфография, выработанная и одобренная Императорской Академией наук. Во-вторых, что же вы думаете, переучивать всю Россию на «цвел, приобрел, надеван»?! «Обязательно переучим». Хотелось сказать: ну и дурачье»[407].
Но тогда, в 1936 году, он этого не сказал. И на читательский вопрос «Почему в Софии?» отвечал тоже вполне изысканно, более аргументированно и, даже можно сказать, философски. Дорвавшись наконец-то до настоящего дела — при этом дела знакомого и любимого — Солоневич минусы бытия старательно обращает в плюсы:
«Целый ряд наших читателей спрашивает — почему «Голос России» издается в Софии, а не, скажем, в Париже или Берлине?
