Первая половина 1920-х — как и в случае с Гражданской войной — один из самых сложных для биографа периодов жизни Ивана Солоневича. Сам он освещает эти годы весьма скупо и, что совсем обидно, все заметки носят отрывочный характер. Никакими архивными документами, касающимися его судьбы в это время, мы не располагаем.
По счастью, есть еще воспоминания жены Тамары Владимировны («Записки советской переводчицы» и «Три года в Берлинском торгпредстве») и брата Бориса Лукьяновича («Молодежь и ГПУ» и «На советской низовке»). Благодаря им можно составить относительно полную картину пребывания И. Л. Солоневича на советской Украине, в том числе и с точки зрения хронологии.
«Ватик, который в момент отхода белых болел тифом и вынужден был остаться, связался, наконец, со мной, оставшейся в Киеве, — сообщает Т. В. Солоневич в «Записках». — С превеликими мытарствами, после шестидневного сидения на чемоданах и мешках, вместе с четырехлетним Юрочкой, в товарном вагоне, я притащилась (буквально притащилась) в Одессу. Поступила переводчицей на Одесскую радиостанцию, которая все еще после пережитых событий не могла начать работать и находилась в состоянии ремонта. <…> Муж же решил заняться рыбной ловлей. Правда, до тех пор он никогда в жизни всерьез этим делом не занимался, но делать было нечего, на службу куда бы то ни было он идти не хотел. Большевики в этот период рыскали, как гончие, по Одессе и окрестностям, вылавливая белых. Мы наняли дачку на двенадцатой станции (те, кто был в Одессе, знают, что так называется двенадцатая остановка трамвайной линии, соединяющей по берегу моря Одессу с курортной местностью Большой Фонтан). Ваня завел какие-то таинственные знакомства с местными рыбаками, привлек к нам на дачу в виде компаньона одного киевского знакомого с женой, и рыболовная артель была создана.
Я проводила на радиостанции два-три часа в день. Возвращаясь домой, мы с соседкой начинали «наживлять» на переметы рачков или червей, затем мужчины уезжали на лодке в море, закидывали перемет. Через несколько часов ехали снова и приезжали с добычей, которая, увы, оставляла желать лучшего: на долю каждого приходилось 11–12 бычков. Бычки эти моментально жарились и съедались. Мои три тысячи советских денег (в 1920 году все советские служащие, будь то курьер или профессор, получали по три тысячи, большевики проводили один из своих бесчисленных, теоретически неоспоримых, экспериментов) шли на остальные необходимые для питания ингредиенты»[226].
Итак, Иван Солоневич в 1920 году никаких дел с советской властью иметь не желал. Но очень скоро сама власть в лице ЧК заинтересовалась им. Причем опасность пришла оттуда, откуда ее не ждали. По свидетельству С. Л. Войцеховского в Одессе во время красного террора «несколько человек, решивших продолжать борьбу во что бы то ни стало (из них впоследствии, в эмиграции, стяжал себе известность И. Л. Солоневич), основало «Союз освобождения России». Мы выпускали подпольный Информационный бюллетень, мы установили связь с Крымом, этим последним клочком свободной русской земли»[227].
Но чекисты проявили интерес к семье Солоневичей совсем по другому поводу. Не обошлось без помощи «доброжелателей». Случай вышел поистине анекдотический (ведь анекдот совсем необязательно должен быть смешным, изначально это просто поучительный исторический эпизод). У старой литовки садовницы Каролины был петух, который долгое время терроризировал сына Солоневичей Юру. Однажды к Юре пришла его подружка Зоя — и стала жертвой страшного петуха, который клюнул ее в голову.
«Ваня стал в ярости гоняться по всему участку за петухом, — вспоминала Тамара Владимировна, — поймал его и засадил в клетку.
Позже мы узнали, что в тот вечер Каролина, сидя на заборе, окружавшем дачу, говорила сердобольным соседкам:
— Они моего петуха засадили в клетку, а я их засажу»[228].
Угроза была выполнена: через три дня нагрянули с обыском и всех троих действительно засадили в тюрьму. В бюваре (настольной папке для писем и бумаг) Тамары Владимировны были, в частности, найдены письма мужа на бланках газеты «Новое Время». Имелись и другие вещественные доказательства для того, чтобы отправить на тот свет целую семью «заговорщиков-белогвардейцев».
По данным современного историка С. В. Волкова, «в Одессе в начале 1920 года ежедневно расстреливалось в среднем по 100 человек»[229]. Иногда — тридцать в день, иногда и триста…
В ожидании приговора протянулись три месяца. Единственной радостью, которая скрашивала пребывание в тюрьме, было посещение храма. В 1920 году тюремные церкви еще не были превращены в клубы, и каждое воскресенье совершалась служба, во время которой родственники могли хотя бы издали увидеть друг друга. Солоневичи с радостью пользовались такой возможностью.
Беда не приходит одна: с воли Тамара Владимировна получила известие о кончине своей матери, которая была арестована за то, что скрывала белых, и, находясь в Харьковской тюрьме, заболела тифом и умерла — от болезни и истощения.
