Иван Солоневич об отсидке в одесской ЧК вспоминал нечасто. Тем более эти редкие воспоминания заслуживают внимания.
«Потом я почти присутствовал при массовых расстрелах социалистической молодежи в большевистских тюрьмах Одессы, — писал он четверть века спустя в книге «Диктатура импотентов». — Я ненавижу социализм, но это было чересчур. Я не питаю решительно никаких симпатий к нелепому племени украинских сепаратистов, но сидя в одесской тюрьме и ожидая расстрела, я в щелку тюремных ворот смотрел на целую колонну сепаратистской молодежи, которой солдаты ВЧК (позднейшее ОГПУ, потом НКВД, теперь МВД) проволокой связывали за спиной руки перед отправкой этих двух-трех сотен юношей и девушек, почти мальчиков и девочек, на расстрел»[230].
И еще один эпизод из этой же серии:
«Когда в одесской чрезвычайке пьяный палач Вихман ходил по заваленным телами (пока еще живыми) подвалам и хлестал направо и налево плетью и напоролся на меня в узком коридоре, я просто посмотрел ему в глаза. И он понял, что, если бы он поднял свою плеть на меня, я бы его ухлопал, как муху. Он выругался и прошел мимо»[231].
О том, что за эти тюремные месяцы он перенес четыре приступа возвратного тифа, а пятый произошел через несколько дней после выхода из тюрьмы, Иван Лукьянович нигде не пишет. Об этом мы узнаем из воспоминаний жены.
В конце августа 1920-го, так же неожиданно, как арест, пришло освобождение. Солоневич в своей знаменитой «России в концлагере» говорит о том, что оно оказалось возможным благодаря усилиям молодого еврея по фамилии Шпигель, которому он в свое время оказал какую-то «пустяковую и, вполне, так сказать, «заочную» услугу».
«Указанный Шпигель околачивался в то время в одесской чрезвычайкe. Я не знаю, по каким собственно мотивам он действовал — по разным мотивам действовали тогда люди — не знаю, каким способом это ему удалось — разные тогда были способы, — но все наши документы он из чрезвычайки утащил, утащил вместе с ними и оба наших дела — и мое, и жены. Так что, когда мы посидели достаточное количество времени, нас выпустили вчистую, к нашему обоюдному и несказанному удивлению. Всего этого вместе взятого и с некоторыми деталями, выяснившимися значительно позже, было бы вполне достаточно для холливудского сценария, которому не поверил бы ни один разумный человек»[232].
Так термин «Шпигель» вошел в семейный словарь Солоневичей: когда было совсем невмоготу, утешались тем, что должен же подвернуться «какой-нибудь Шпигель».
Этот словарь, по большей части, состоял из трогательных и забавных семейных прозвищ. С некоторыми из них мы уже познакомились.
«Ватик» — это Иван Лукьянович. Иногда эта формула сокращалась до «Ва», иногда разрасталась, превращаясь в «дядю Ваню».
«Боб», как уже говорилось выше, — это Борис. Скаутская молодежь обращалась к нему «дядя Боб».
Юру звали «Юрчиком» или «Кваком».
Тамару Владимировну — «Тамочкой», «Мутиком» или же «Сисипапой». Последнее прозвище пришло из ее детства, когда вместо «рассыпала» она произнесла «сисипапа».
После отсидки в ЧК Солоневичи решили не искушать судьбу и срочно поменяли местожительство. Этой же целью — покинуть Одессу до окончания «военного коммунизма» с его красным террором — задался и С. Л. Войцеховский.
