Он швырнул ему белые трусы-боксеры.
— Сниматься в этом?
— Ага. Постарайся не намочить и не испачкать. У меня еще есть, а дизайнер всегда сможет заретушировать, но лучше, чтобы они оставались чистыми.
Олесь быстро помылся, подумав, голову решил не мыть, расстроился из-за отсутствия дезодоранты и вышел в комнату.
Светочка уже разложила перед зеркалом какие-то баночки, кисточки и огромные палитры, и Олесь мысленно хмыкнул: мало того, что пидорас и педофил, сейчас еще и будет накрашенным, как какой-нибудь транссексуал.
Пиздец.
— Гошик, а мальчика стричь? — спросила тем временем Светочка, и они оба встали перед Олесем, одинаково склонив голову набок.
— Из мальчика делать человека, — ухмыльнулся Гоша и подмигнул Олесю так, словно следующее предложение будет о сексе втроем.
Олесь сразу нахохлился. Не то чтобы его пугала подобная перспектива, но ощущение причастности к чему-то запретному накрывало, а от предвкушения в груди что-то радостно трепетало.
— Хорошо, — сказала Светочка и поманила к себе Олеся.
И весь следующий час творила с его головой и лицом что-то непонятное. Пахло аммиаком, волнующе обивало ароматами чего-то свежего и в то же время пряного, пахло Светочкиными духами и мятной жевательной резинкой, пахло новым, и это волновало.
Наконец гримерша позвала Гошу, и оба снова встали перед Олесем, рассматривая его и не говоря ни слова.
— Да… — нарушил молчание Гордеев.
— Глаз у тебя, Гошик, — хмыкнула Светочка.
Олесь попытался повернуться к зеркалу, но Гоша не дал: схватился за спинку кресла и навис сверху, внимательно рассматривая его торс.
— Волос на груди почти нет, это хорошо. Те, которые есть, сбрить, потом намажь его бронзой.
— Эй! Мы так не договаривались! — возмутился Олесь.
— Это работа, детка, — хихикнула Света. — Гош, а с пахом что-то делать будем?
Тот посмотрел и покачал головой.
— Тещина дорожка — непременный атрибут мужественности. Пусть будет.
Олесь не сразу сообразил, что речь идет о его — его! — пахе, поэтому даже возмутиться не успел: Светочка нанесла на его грудь обыкновенную пену для бритья и вытащила одноразовый бритвенный станок.
Еще через полчаса Светочка растирала Олесю спину. Да, трусы все-таки пришлось снять — Гоша настоял, испугавшись за их сохранность. Олесь чувствовал себя и смешно, и глупо. Но улыбаться не хотелось, потому что Гоша… он смотрел. Нет, он возился с камерой, выставлял свет, разговаривал со Светой, которая, кстати, вообще не обращала на причиндалы Олеся никакого внимания. Но Гоша смотрел, и Олесь знал, что это не просто взгляд, поэтому изо всех сил старался думать об острых коленках Ростика — оказалось, что это воспоминание напрочь убивает возбуждение.
Руки у Светы оказались профессиональными — как у массажиста. Сильные, неженские руки, которые не вызывали никаких неуместных желаний. Если бы не Гошин взгляд, то Олесь бы даже не напрягался.
— Слушай, я устала, — сказала Света через какое-то время. — Гош! Го-оша! Закончи спереди сам, хорошо? Я не думала, что нужно будет так долго. Мне еще ребенка у матери забирать.
Тот зашел в комнату с зеркалами, согласно кивнул и протянул Свете пачку денег.
Олесь снова, в тысячный раз, подумал, что явно не тем занимается, если стилист зарабатывает за два часа работы больше, чем он за неделю.
Пользуясь тем, что Гоша пошел провожать гримершу, он повернулся к зеркалу. И потрясенно замер. Себя Олесь красавцем никогда не считал, но тут было глупо спорить с очевидным фактом: из зеркала смотрел парень, наполовину загорелый (насколько хватило мужественных Светочкиных рук), светловолосый и даже… черт, симпатичный, что ли.
— То, что надо, — раздался негромкий голос Гоши. — У тебя отличное тело. Отличное.
Олесь хотел что-то ответить, но снова опоздал — Гордеев подошел очень близко и, положив ладони на его грудь, провел ими вниз — до живота.
По телу тут же пробежалась дрожь. Олесь втянул живот и даже перестал дышать.
— Я не пристаю, — хмыкнул Гоша, — нужно тебя намазать.
Взял оставленный Светой крем с блестками, зачерпнул хорошую такую горсть и провел ладонью по груди — плашмя, тоже, как и Света, не лаская, а просто размазывая крем. Но смотрел, и от взгляда в его ярко-голубые глаза у Олеся сбивалось дыхание.
И хотелось, чтобы он подольше наносил этот чертов крем, смотрел так, бля… внимательно. Олесь видел, как вздрагивают его ноздри, и понял, что случилось с Гордеевым накануне. Тело, запах крема и недоеб. Все было слишком очевидно, но от этого не менее неприятно. Олесь разочарованно вздохнул и отвел взгляд.
— Ну что? — переспросил Гоша. — Передумал?
— Нет.
— Хорошо.
Он продолжал гладить его грудь, вернее, наносить крем, но движения стали поспешными и вскоре закончились вовсе.
— Ягодицы сам, — Гоша протянул ему баночку. — Не полностью, до копчика намажь. И аккуратно одевайся. Сможешь?
— Справлюсь, — буркнул Олесь.
Но, естественно, через несколько минут взмолился. И они вдвоем надевали на Олеся трусы. Не было ничего более глупого, чем это, но, стоя в идиотской позе, расставив в стороны ноги, Олесь окончательно понял, что хочет Гошу.
