На дворе стояла весна. Девочки сторонились распоясовшихся старшеклассников. Учителя, за исключением опасно пьющих, давились в очереди за весенним квасом. Можно было видеть, как они сидят с этим квасом на заднем дворе – скажем, свирепый физрук с одуванистой биологичкой – и вспоминают своё такое разное детство под разными углами и ракурсами…
Красота-красотища, как уже говорилось. Тёплое летнее солнышко. Многолитровая бочка с квасом…
И вот, на фоне этих милых апрельских мелочей зав по воспитательной части вдруг проводит три раунда «бешеных колдунчиков», гоняясь за мной по лестницам школы как метеор. Представьте: я уверенно иду впереди на полкорпусаю. Знаю, как сократить через второй этаж. Внезапно отсвет от золотого зуба зава показался мне слишком ярким. Я остановился заворожённый. И помахал перед его лицом Когытем. Глаза зава сошлись на переносице и больше не разъезжались. «Тортик покушал!.. Тортик покушал!!»
Больше зава по литературной части в школе не видели. Вожатые, которым он задолжал в «мангаля», выковыряли бы его из-под земли, но видимо, дальнейшая судьба его зависела не только от вожатых.
А обезвредил меня учитель немецкого. Ловил на карманный фонарик. Электрический свет обнажил мои глупые рефлексы и я попёр на отбрасываемый фонарём свет с радостью влюблённого бультерьера. Выскочив как из под земли, учитель немецкого преградил мне путь. Пытясь прыгнуть в окно третьего этажа я ударился головой о гнутую ручку. И, в конце концов, очухался связанным в столь хорошо знакомом мне кабинете директора.
Обнаружив свой, в спешке перевёрнутый вниз лицом портрет на столе у директора Газелькиной, я расчувствовался – назвал очкастую гидру цветком душистых прерий. Оля не поняла… расплылась улыбнулась, а потом школьные историки Гоша и Гога объяснили что я невменяемый и издеваюсь; грянул скандал!
Цыца рыдала уже ни от кого не скрываясь; громко, надсадно, с прочихиваниями. Мне пригрозили парашей по всем предметам, а директор Газелькина прошипела: «Посмертно!». Мушкетёры сломали надо мной шпагу, готтентоты и семинолы переселились на запад, а лошадь с обезглавленным трупом ещё долго бродила впотьмах пока, наконец, не присоединилась к размахивающему косой черному потустороннему здоровяку из пустыни.
Это был первый подобный случай за всю историю. Исключение из школы в мае посмертно! Неплохой повод для новостей. Ждите меня на первой полосе «Ленинских Искр», «Искорки» или, на худой конец, на экране, в «Телекурьере»… Однако, момент был упущен. «Телекурьеру» было не до меня. Время сошло с ума, распаялось, разъехалось и в единое целое уже не собиралось. Впечатление такое, что сходил с ума не только я, но и вся государственная система. Солнце уже не светило, как раньше. Листья с деревьев падали не на асфальт, а за шиворот. Газетная бумага становилась всё менее вонючей и вё более натуральной. В газетах писали, что каждый школьник имеет право на творческий рост, а учителя – кретины в пятом поколении. По телевизору писатель с речевой машинкой в горле поздравлял всех трудящихся голосом робота. Затевалась какая-то буча, а может даже военный переворот. На фоне происходившего, я перестал удивляться мелким, происходившим со мной передрягам.
Как то, услышав вопль «Бочини!» я подошёл к школьному окну, распихал компанию удобно устроившихся на подоконнике пятиклассников, и заворожено встал рядом.
«Бочини!» – опять раздался этот взволнованный крик.
Это младшие школьники менялись вкладышами от «Финал 90». Тасовали старые, истрёпанные, надломленные от постоянной игры, будто из заднего места вытащенные, бумажки. C каждого на меня действительно смотрел медведь с лицом Рикардо Бочини. Изображение менялось как на переливающимся календарике. Футболист превращался в медведя. То ли под воздействием лучей солнечных, то ли чужих взглядов. А может, так всё и было задумано…
– Дай, – дёрнулся я.
– Чего? – пятиклассник оттёр рукой вкладыш. – Необменный Бочини!
Я и так не мог бы дать ему что-то взамен.
– У меня двойной, – донеслось с другого конца рекреации, – Уйди, Пепс.
Появился Оскари Туккович Холмолайнен с полным портмоне вкладышей
Он вроде как отдавал мне вкладыш с Бочини.
А я отнекивался. Если возьму, стая малолетних пираний наброситсяся на меня и растерзает на лоскуты. Коллекционеры вкладышей уже угрожающе шуршали своими сокровищами, словно какие-нибудь термиты или жужелицы. Необменный Бочини!
– Это Ракоко из девятого, дураки – разъяснял Холмолайнен коллекционерам, – Ракоко, покажите пожалуйста кокошник!
Я показал.
– Ракоко! – пробежался по коллекционерам шепот…
Один Пепс не спешил отдавать мне почтения. Поговаривали что, точно такой же мелкий пепс задушил другого пепса за вкладыш верёвкой… совсем как председатель клуба самоубийств… второго нашли полуутопленным в раковине по мотивам сюжета утаенной им вкладышной серии про суперагента. Типи-тип – кажется так агента того зовут. Или Биг Бабало. Или нет, кажется, Робин. Я не разбираюсь.
