Произошедшая впервые за время нашей экспедиции смена времен года не произвела особого впечатления на собак упряжки Уилла: они по-прежнему пребывали в расслабленно-меланхолическом состоянии духа и плелись в хвосте. К 11 часам их отставание составило 40 минут. Мы с Джефом, чтобы как-то скоротать время, устроили себе второй завтрак, состоящий из кофе и галет с шоколадом. Во время остановок ветерок давал о себе знать, и мне, чтобы не замерзнуть, приходилось заниматься зарядкой – главным образом размахивать руками и беспорядочно приседать. До перерыва застругов было поменьше, рыхлый снег тормозил движение, и Честер с Хаком частенько тыкались своими мордами мне под колени, но я сознательно не ускорял движения, чтобы не увеличивать и без того значительный отрыв от упряжек Кейзо и Уилла. Однако после обеда я решил прибавить скорости и до 18 часов шел без остановки, а посему был приятно удивлен тем, что всем трем упряжкам удалось продержаться намного кучнее, чем в первой половине дня. Уилл привез на финиш всего лишь 20 минут опоздания – несомненно, хороший признак. Впрочем, я не исключал возможности, что по нашим разговорам или по внутренним ощущениям собаки могли догадаться о предстоящем завтра последнем в этой экспедиции дне отдыха, в связи с чем можно было немного и выложиться на дистанции. Как гениально предвидел Уилл, наш сегодняшний вечерний переезд и обмен палатками пришелся на предвыходной день, что давало вновь образованным двойкам больше времени для привыкания к новым условиям проживания. При установке лагеря, вполне естественно, было больше суматохи, чем обычно: надо было пересортировать нарты, перетащить свои вещи и, наконец, научиться ставить новые для переезжающих палатки. Несмотря на то что мы простились с предводителем, я оставался ответственным за работу с собаками его упряжки. Поэтому после того как мы с Бернаром поставили теперь уже нашу общую с ним палатку, я распряг уилловских собак, покормил их, провел метеонаблюдения, отобрал очередную пробу снега и только в начале девятого вечера забрался во французский шатер к Бернару. Конструкцию этой палатки разработал все тот же неистощимый на выдумки и неподражаемый Мишель Франко. Она представляла собой неправильную трехгранную пирамиду, размеры которой наверняка рассчитывались с учетом выдающихся габаритов Бернара. Палатка была такой высоты, что в самом ее центре Бернар вполне мог подняться во весь свой двухметровый рост. Две ноги ее были короче третьей, а потому в рабочем положении в профиль она несколько напоминала знаменитый постамент памятника Петру Первому работы Фальконе – таким образом, просматривалась определенная преемственность дизайнерских идей Мишеля Франко.
Двойной тент палатки был укреплен на ее каркасе намертво, что избавляло нас от необходимости всякий раз при установке его натягивать. Эта особенность дизайна, свойственная, впрочем, большинству пирамидальных палаток, намного облегчала процедуру ее установки. Фактически необходимо было только, укрепив длинную ногу палатки в наветренном направлении, растянуть и зафиксировать две оставшиеся. Наружный чехол палатки был угольно-черным для максимального использования дешевой солнечной энергии. При выборе такого цвета Мишель наверняка руководствовался общими и международными физическими соображениями, но вот нежно-розовый цвет внутреннего чехла с головой выдавал национальную принадлежность дизайнера. Когда я впервые увидел его при слабом свете предзакатного солнца первое, пришедшее мне на ум сравнение было с будуаром. Этот искусно и со знанием дела подобранный цвет создавал иллюзию незримого женского присутствия, что вполне могло определять всю манеру поведения обитателей палатки. В частности, я с трудом представлял возможность органичного включения в этот изысканный интерьер предводителя с его неряшливостью и диковатыми повадками. В то же время Бернар, несмотря на его габариты, всем своим романтическим обликом, неторопливой и негромкой речью, а также соразмерными и несуетливыми движениями весьма достойно вписывался в окружающую его зефирную атмосферу. Когда я пришел в себя после созерцания всего этого непривычного, во всяком случае в наших условиях, великолепия, то заметил, что ужин уже готов, то есть в этом отношении Бернар ничуть не уступал предводителю, и происшедшая смена гражданства пока не отразилась на состоянии моего желудка. После непродолжительных переговоров на чуждом для обеих сторон языке мы пришли к соглашению о том, что завтраки готовлю я, а ужины – Бернар, то есть, по существу, договорились о той же форме международного сотрудничества, которая выработалась у нас с Уиллом.
