Грета полностью

Каждый вечер он покидал школу последним. Зачем-то делал обход – так обычно проверяют дом, прежде чем отправиться спать. Все ли двери заперты? Плотно ли закрыты окна? Никого не бросили? Никого не забыли?

Иногда он позволял себе поплакать.

После срыва на том первом собрании мистер Ллойд запер слезы и эмоции на замок и сторожил их, как страшную тайну. Он больше никогда не рыдал на собраниях, не плакал во время надгробной речи на похоронах. И когда лежал с женой ночью на кровати, тоже не плакал – она обвивала его руками и гладила по волосам, как ребенка.

Но в молчаливых, застывших коридорах ранними вечерами, когда закат истекал кровью по зубчатым отрогам карьера, просачиваясь в окна школы, сверкая на старых фотографиях, подсвечивая полоски от резиновых подошв на полу, брошенные шкафчики и вешалки для одежды, он плакал. Ему казалось, что эта чудовищная трагедия разрушила все. Теперь здесь было место для скорби. И конечно, он рыдал крупными, некрасивыми слезами по Грете, которая должна была остаться просто одной из множества школьниц, ноющих про домашнее задание или забытый дома учебник математики.

Школа, потерявшая ученика, навсегда останется для мистера Ллойда самым печальным местом на свете. А убийство Греты – самым трагическим событием.

Неделя за неделей Зовите Меня Карен появлялась в школе, чтобы отыскать улики, которых там не было, выдергивая случайных учеников с уроков и допрашивая их, казалось, без всякого разумного основания.

– Вы можете объяснить мне, почему выбрали именно эту группу учеников? – однажды спросил ее мистер Ллойд, после того как она закончила говорить с компанией семиклассников. – Они намного младше Греты. Сомневаюсь, что между ними и убитой существовала хоть какая-то связь.

Он был с ней неизменно вежлив, но Зовите Меня Карен часто огрызалась, пребывая в постоянном раздражении из-за отсутствия зацепок.

– Эта информация не для разглашения.

Тебе просто нечего разглашать, подумал мистер Ллойд. Ты наугад хватаешь детей с уроков.

– Для школьников может быть стрессом допрос в середине урока. Многие плачут. Родители спрашивают меня, почему их детям задают вопросы, хотя они не имеют никакого отношения к Грете.

– Во время каждой беседы в кабинете присутствует офицер полиции, специалист по работе с детьми. И это беседы, а не допросы. И психолог присутствует тоже, конечно.

– Насколько я знаю, вы опять допрашивали учителей. Учительницу по валлийскому вызывали три раза, хотя она никогда не учила Грету и, насколько мне известно, не общалась с ней вне школы.

Зовите Меня Карен посмотрела снизу вверх в глаза мистеру Ллойду, расправила плечи и глубоко вздохнула.

– Мистер Ллойд, я пытаюсь поймать убийцу. У вас имеются возражения?

– А я пытаюсь заботиться о гребаном городе, сломленном горем. – Мистер Ллойд сказал это очень тихо, глядя в пол и пожалев о грубом слове через секунду после того, как его произнес. Он не верил Зовите Меня Карен и считал, что она не справляется с работой, которую ей поручили.

– Тогда давайте не мешать друг другу заниматься своим делом. – Она подвела итог резким тоном и направилась прочь в поисках очередного случайного ребенка.

Ей никогда не понять наш городок, его благородство, негласную заботу людей друг о друге. Она лишь хотела раскрыть дело, посадить кого-нибудь за решетку и почувствовать себя молодцом. Мы все нуждались в тепле и внимании не меньше, чем Грета. Карен отказывалась принять тот факт, что каждый ученик в школе, каждый житель нашего города не менее важен, чем убитая девушка.

Мистер Ллойд знал, что у Карен нет ни малейшего шанса раскрыть преступление. Она не понимала мир, в котором оно совершилось.

Он был хорошим мужчиной, мистер Ллойд – порядочным от природы. Далеким от совершенства и не лишенным недостатков, зато знающим, как заботиться о других. Благодаря ему я понял, что ошибался насчет мужчин; может быть, мне необязательно становиться таким, как большинство. Немало мужчин походили на мистера Ллойда: хорошие, заботливые, по-своему добрые; они не крушили кулаками стены, держали жен за руку, когда смотрели телевизор по вечерам, и любили жителей своего городка, включая сложных подростков, не крича о своих чувствах на каждом углу.

Я зациклился на Кельвине Пью.

Какое-то время думал о нем больше, чем о Грете. Как только наступало затишье, выдавалась свободная минутка, я мысленно переносился в тот дом, где они с мамой пили кофе, поверяли друг другу тайны, встречались взглядами над кухонным столом. Не мог ничего с собой поделать. Представлял его лицо, когда он флиртовал с ней, рисовал в воображении точный изгиб его улыбки. О маме я тоже думал – о том времени, когда ей нравился Кельвин Пью. Какие взгляды она на него бросала? Наряжалась ли перед работой, красилась, укладывала волосы в прическу, душилась дешевыми духами, которые я подарил ей на Рождество?

Чем хуже мысли, тем труднее от них избавиться.