Грета полностью

Мы замолчали. Школьный холл гудел от шума, типичного для дождливого дня: смех, ругань, стук запрещенного мяча о плитки пола.

– Мне тоже кажется… – начала Кира тихим голосом.

– Да ладно! – прошипела Элла.

– …что Шейн в чем-то прав. Не делай вид, будто не знаешь, какие отношения были у Греты с мамой.

– Все ссорятся с родителями!

– Не так, как она! Я знаю, ты сочувствуешь Кельвину и Лиз, но это просто смешно. Грета рассказывала нам о них. Ты должна ей верить, несмотря на то что ее нет.

– Ты злая! – ответила Элла, и все услышали в ее голосе сомнение. Лиз нравилась Элле, и та не позволяла себе думать о матери Греты плохо. Бедная Элла, такая нормальная, предсказуемая, скучная… Обреченная до конца своих дней ревновать к убитой лучшей подруге. – Лиз не стала бы притворяться! Как вы могли такое подумать?!

Щелчки фотозатворов похожи на звук, с которым точат ножи. Все хранят почтительное молчание, пока старший детектив-инспектор Зовите Меня Карен занимает свое место рядом с Лиз и Кельвином Пью. Позади них – школьная фотография Греты, ее улыбка почти бесстыдна, почти оскорбительна в комнате, полной грустных лиц.

Кельвин, в джинсах и рубашке (скорее всего, отглаженной моей мамой), выглядит так, будто не спал много месяцев. Он не плачет, но кажется усталым и очень печальным. Кельвин держит руку жены на белом столе перед собой – красная квадратная ладонь сжимает нежные белые пальчики. Он почти ничего не говорит, только: «Пожалуйста, если вам что-нибудь известно, сообщите полиции», – срывающимся, скрипучим голосом с сильным валлийским акцентом.

А Лиз… Что ж, она ведет себя по-другому.

Я никогда раньше не видел ее в спортивных штанах.

Разумеется, она много лет занималась бегом – именно так люди вроде нее снимают стресс. По мне, так занятия спортом никогда не помогут решить настоящую проблему.

Лиз всегда бегала в правильной одежде: яркие дизайнерские леггинсы, облегающие футболки, новые кроссовки каждую тысячу километров. В остальное время она носила платья, юбки, иногда джинсы – при условии, что туфли и верх были достаточно элегантны.

Но в первые недели после смерти Греты Лиз появлялась перед камерами исключительно в темно-синих спортивных штанах, туфлях-лодочках и белом свитере. Волосы забраны в косу – еще одна новая деталь; макияж приглушенных тонов едва различим на лице. Лиз оставалась симпатичной, но теперь это была особая, непритязательная красота.

Она плакала. Не разражалась безудержными, уродливыми рыданиями, от которых краснеет и распухает нос. О нет, никаких непристойных проявлений горя она себе не позволяла – лишь крошечные жемчужные слезки симпатично бежали по ее щекам.

Прежде чем заговорить, она глубоко вздыхала. Несколько раз сглатывала, как будто ей не хватало воздуха. Великолепная игра. Публика решала, что она очень стойкая, еще до того, как Лиз произносила первое слово.

– Грета была моим лучшим другом, – шептала она. Лгунья. Она знала, что лжет. – Не пойму, зачем кому-то причинять ей боль.

Многие матери тратят всю жизнь на то, чтобы мучить своих детей. Большинство, мне кажется. Не знаю, намеренно или нет. Год за годом, в мелочах и по-крупному, пока дети сами не станут родителями и история не повторится.

Некоторые, как, например, мама Эллы, делают это с помощью любви. Они слишком хорошие. Элла и мама были подружки – ходили по магазинам, менялись одеждой. Обожали друг друга. И хотя им было хорошо вместе, даже весело, их близость должна была усложнить для Эллы взрослую жизнь. Она не сможет вечно жить с мамой, а все, кого она встретит, кого полюбит, принесут ей в лучшем случае легкое разочарование. Она никогда не найдет того, кто будет любить ее так же, как мама.

Лиз была не такой. Ее поведение отличалось особой жестокостью. Я ничего не знал, пока Грета не завела об этом разговор и уже не могла остановиться. И хотя она рассказала мне жуткие вещи, я не удивился. Лиз казалась милой, доброй, идеальной, поэтому мне было несложно представить, как она мучает свою дочь.

На наших одиноких прогулках Грета говорила о своей матери чаще всего. Она умела рассказывать истории – как будто включала кино в моей голове, из тех, что родители обычно не позволяют смотреть своим детям.

– Сними это, милая, – сказала Лиз с вымученной улыбкой. – Тебе не идет.

Грета посмотрела на мать, которая не отрывала взгляда от ее бедер. Любимая игра Лиз – улыбаясь, говорить обидные слова, разглядывая ту часть Гретиного тела, которая не угодила матери в этот раз. Ноги. Попа. Живот. Для всей школы Грета была потрясающей, но Лиз видела в ней только недостатки – мелкие, незначительные изъяны.

– Мне нравится, – ответила Грета, возвращаясь к тостеру.

Грета испытывала новую тактику. Она решила не сдаваться, не менять одежду, но и не спорить.

– Что ж, это главное. – В голосе Лиз прозвучало легкое удивление. Она думала, что Грета сразу уйдет переодеваться. Лиз привыкла управлять дочкой.

– Ага. – Мысленно Грета твердила свою старую мантру: Ятебяненавижу, ятебяненавижу, ятебяненавижу, ятебяненавижу.