Грета полностью

– Не знаю. Он далеко – знакомых не встретишь. И потом, там классно.

– Правда? – спросила Грета с сомнением, по-прежнему улыбаясь.

– Да! Там есть парк с аттракционами, разные веселые штуки, маленькие магазинчики, где продается все на свете. И пляж! И мороженое.

– Звучит здорово. – Грета зачерпнула большую пригоршню «мишек». – Мы должны туда поехать.

– Да… – после паузы ответил я, понимая, что она это не всерьез.

Люди часто говорят: «Надо обязательно вместе выпить кофе» или «Приходи как-нибудь в гости», хотя на самом деле ничего такого не имеют в виду. Я не хотел спорить с Гретой, поэтому просто сказал «да».

– Завтра, – сказала она. – Можно поехать завтра, в субботу. Сядем в разные вагоны на время, пока не отъедем подальше. На всякий случай, чтобы папа не заметил.

– Чего? – Я выпрямился, ощутив прилив возбуждения и надежды. – Ты серьезно?

Грета пожала плечами:

– Конечно. Почему нет?

Мне захотелось ее толкнуть. Сказать: «Потому что мы никогда не гуляем вместе на людях», и «Я ни разу не проводил с тобой всю субботу», и «Потому что у тебя наверняка есть друзья поинтереснее». Но я очень хотел поехать. Хотел побыть с Гретой.

– Есть поезд в десять минут одиннадцатого на Бангор.

– Супер, – ответила она, допивая сладкий сок со дна пакета. – С тебя конфеты.

Между Рилом и Бетесдой не больше пятидесяти километров, но кажется, что не меньше тысячи. Наш маленький городок затерян в глубине долины, защищен со всех сторон и укрыт тенью высоких гор, чьи скалистые пики тянутся к тяжелым серым небесам, всегда полным дождя. Долина покрыта зеленью – мшистыми лесами, сквозь которые в разные стороны кровеносными сосудами расходятся ветвящиеся дороги, безмолвные, невозмутимые, окутанные древней красотой.

Рил был резким, как вопль.

Оживленная трасса вела из гористой местности к плоским равнинам побережья, усеянным городами и поселками (тем больше, чем ближе к Англии), к Манчестеру и Ливерпулю. Туда обычно приезжали отдохнуть те, кого достала городская жизнь. Рил считался столицей прибрежного Северного Уэльса.

Он был вульгарным, громким, настоящим, и я его обожал. Обожал парки аттракционов с расшатанными «американскими горками» с облупившейся краской. Обожал залы игральных автоматов, сверкающих, словно драгоценности. Обожал наглых, вороватых чаек, которые ошиваются вокруг бургерных и лотков с мороженым, поджидая удачного момента для изящного нападения.

Грета никогда не бывала в Риле.

Она вертела головой, озираясь по сторонам, все то время, что мы шли от вокзала к центру города. Таращилась на забегаловки с покосившимися вывесками, на ряды обшарпанных викторианских домов, на водянисто-голубое небо в просветах между зданиями. Она замаскировалась, надев пуховик и черную бейсболку; на лице никакой косметики. Впрочем, Грета выглядела великолепно и в самой простой одежде. Даже тогда от нее пахло деньгами – безымянная черта, которую невозможно ни определить, ни сымитировать.

Было странно находиться с ней на людях. Она притягивала взгляды, сама того не замечая. Я чувствовал гордость и считал себя недостойным идти с ней рядом. Пытался угадать, считают ли нас парой.

Никогда в жизни я не праздновал лучше день своего появления на свет.

Мы сразились в «стрелялки» на игровом автомате; сначала я разбил ее в пух и прах, но потом Грета взялась за меня всерьез и дважды победила. Затем она потратила двадцать фунтов, пытаясь зацепить свинообразную мягкую игрушку в «хватайке», хотя я ее убеждал, что дело это безнадежное, – так уж настроена машина. Потом целый час мы играли на двухпенсовых автоматах, где надо бросать монетки на полку с металлическим рычагом, который подталкивает мелочь к краю. Грета обожала эти штуки, просаживала в них кучу денег, часть которых иногда возвращалась с торжественным грохотом, только чтобы снова оказаться в автомате, – кому охота таскать с собой гору двухпенсовиков?

Мне было так хорошо, что я почти не смотрел на Грету. Только слушал ее восторженное повизгивание, разочарованную брань, глупые смешки, когда она таскала мои двухпенсовики. Я забыл, что она была Гретой, а я – Шейном.

Когда мы вышли из павильона, жмурясь на ярком солнце, она поднесла пальцы к моему носу:

– Я пахну деньгами.

На ее руках остался металлический, отдающий кровью запах монет.

На «американских горках» мы были единственными пассажирами, и Грета схватила мою руку в неподдельном ужасе, когда вагоны медленно двинулись вверх.

– Они ведь могут сломаться, правда, Шейн? И мы взаправду упадем. Эта штука такая хрупкая, вот-вот треснет… Я не хочу умирать!

Я не придал особого значения тому, что она держит меня за руку, не ощутил ни нервной дрожи, ни проскочившей между нами искры – все было в порядке вещей. Она завопила, когда вагоны наконец обрушились вниз и описали петлю; извергала проклятия, в которых смешались блаженство и страх, а я хохотал во весь голос. После «американских горок» мы залезли в медленный вагончик, кативший через павильон ужасов, потому что у Греты дрожали коленки и она просто хотела спокойно посидеть.