Грета полностью

– В холодильнике остались фрукты. – Лиз загружала посудомоечную машину бокалами и кружками со стола. – В них куда меньше калорий, чем в тостах.

После этих слов Грета достала горячие хлебцы из тостера, хотя любила поподжаристей. Открыла шкафчик с бутербродными пастами, вареньями, конфитюрами, медом и «мармайтом»[17]. Бедная Грета – ей было хорошо знакомо это ощущение, когда злость растет мыльным пузырем, в любой момент готовая лопнуть и излиться криком или слезами. Она стиснула зубы, полная решимости не выдавать раздражения. Достала с полки две банки – шоколадную пасту и арахисовую. Просто потому, что в них больше калорий.

Ощущая на себе взгляд матери, Грета намазала оба тоста абсурдно толстым слоем шоколада, использовав чуть ли не четверть банки, а сверху добавила вязкую арахисовую массу с крошками орехов. Выглядело не очень аппетитно, но это не имело значения.

Грета облизала нож.

Поднесла тост ко рту и откусила большой кусок, глядя матери прямо в глаза. Лиз наблюдала за ней молча, со странной полуулыбкой.

– Ты мне омерзительна, – сказала она дочери.

– Отвали, – ответила Грета. И слово пулей просвистело по кухне.

Подобные стычки убивали Грету. Она сидела со мной в тени изгороди, у стены или на длинной гладкой сланцевой плите, каких много в карьере, и перечисляла оскорбления, услышанные от матери. Иногда слова были жестоки, иногда просто раздражали.

Ты всегда можешь подложить поролон в лифчик…

Не все умны от природы…

Я тебе сочувствую, у тебя такая кожа…

Да, но восьмой размер сейчас то же, что двенадцатый десять лет назад…

Тебе, наверное, сложно дружить с такой красавицей, как Кира…

И так далее, укол за уколом, придирка за придиркой, пока самая популярная девушка в классе не почувствует себя уродиной.

Последняя выходка была особенно ужасной.

Мы встретились во вторник – за три дня до смерти Греты – на самом верху карьера. Светило солнце, в вагончиках, скользящих вниз с горы по канату подвесной дороги, было полно народу. Громкие возгласы отражались от сланца и кружили вокруг нас.

– Купил тебе кое-что, – сказал я, достал упаковку «мишек гамми» и бросил ее Грете.

Она поймала пакет и грустно улыбнулась. Я сразу понял: случилось что-то плохое. Лучше бы она плакала.

– Что произошло?

– Мама. – Она вздохнула. – И кажется, папа… Ох, Шейни, со мной так стремно дружить. Вечно о чем-то ною.

– Да, ты невыносима, – согласился я, слегка улыбнувшись. – Что стряслось?

– Иногда, – начала она тихим голосом, – я думаю, что они могут причинить мне боль. По-настоящему.

Она рассказала не все. Так было даже хуже, потому что пустóты в ее истории заполняло мое воображение. Нет ничего страшнее чудовищ, которых может состряпать твой разум.

Между Лиз и Кельвином разразился жуткий скандал. По-настоящему жуткий, с битьем посуды и разрыванием на кусочки содранной со стены свадебной фотографии. В большом шикарном доме, на дорогой дизайнерской кухне звучали самые грубые, жестокие слова, которые только можно себе представить. У Лиз опять случилась интрижка. Это «опять» Грета произнесла безразличным тоном (ее отношение к такого рода вещам возмущало меня). В другом доме, на противоположном конце долины, семейная пара средних лет – лучшие друзья Лиз и Кельвина до того вечера – ссорилась по той же причине. Разумеется, о случившемся больше никто не узнает, но Кельвин-то знал. И Грета тоже. Она спряталась в своей спальне, прижав наушники к ушам и врубив музыку на максимальную громкость. Переписывалась с друзьями о чем угодно, только не о том, что происходило в доме; сплетничала об учителях, пока на кухне что-то с грохотом разлеталось вдребезги.

Вдруг в ее комнату ворвался Кельвин, весь в слезах. Он был пьян, но слезы вызвало не вино.

«Она чертова психопатка, Грет… Пожалуйста, пожалуйста, помоги мне!»

Грета вытащила наушники и воззрилась на отца.

«Я не могу…»

В этот момент на пороге появилась Лиз. Сейчас она не была красива – перекошенное лицо горело яростью и казалось гротескным, глаза сверкали.

Грета хотела бы найти в себе силы, чтобы схватить телефон и сфотографировать мать, а потом выложить в соцсетях Настоящую Лиз.

Если бы у нее хватило на это смелости, думаю, дело о ее убийстве велось бы совершенно иначе. Возможно, кое-кто другой отправился бы гнить в тюрьме.

Лиз воззрилась на Кельвина, потом на Грету. В комнате повисло тяжелое, напряженное молчание.

«Как ты посмел обвинить меня в измене?»

Она опять повернулась к дочери, и, как мне позднее сказала Грета, в ее взгляде не было ничего, кроме яда.

«Ты всегда все портишь!»

– Вот стерва! – не выдержал я.

Мы с Гретой сидели на плите, наблюдая за дурачками, с визгом и хохотом летящими вниз по канатной дороге. Я не спросил, что Лиз имела в виду, когда возмущалась обвинениями Кельвина. Этот вопрос казался мне слишком личным.