Грета полностью

В поезде мы снова сидели порознь, чтобы нас никто не увидел и не доложил ее отцу, хотя и в одном вагоне – со своего места я видел ее затылок под бейсболкой. Интересно, понравился ли Грете этот день так же, как мне? Была ли она искренней, когда сказала на платформе: «Я полюбила Рил, никогда не забуду нашу прогулку»?

И еще я гадал: чувствует ли она, так же как я, тугой узел, который затягивался в животе все крепче, по мере того как поезд приближался к дому, словно возвращаться туда было небезопасно, неправильно.

В тот день я не уловил и намека на грядущие трагические события. Грета не делилась со мной тайнами, мы не ругались, не полюбили друг друга. Для меня эта поездка стала открытием настоящей Греты. Там она действительно была самой собой: немодной, смешной, раскованной. Не старалась кем-то казаться, не страдала. После ее смерти мне хотелось, чтобы все узнали, что Грета могла быть такой, но, конечно, этого не случилось.

Поезд тащился вперед, покидая прибрежные равнины ради темных горных расщелин, и мой разум тоже возвращался к своим теням. Грета прошла на свое место, прошептав: «Прости», доставая наушники, чтобы заглушить звуки обратной дороги домой. Однако в тот день она была со мной. Я узнал настоящую Грету.

Бедная Кира.

Она была лучше всех. Жесткая, но всегда справедливая и добрая. Прямодушная с теми, кто ведет себя плохо. Элле и Грете доставалось от нее по мелочам, а нас, парней, она регулярно ставила на место: «Сбавь обороты, ты выглядишь как придурок» или «Хватит сплетничать, девочки, на забывайте про „девичий кодекс“, нам надо держаться вместе».

Я помню, как…

В общем, Кира. С одной стороны – крепкий орешек, с другой – на удивление мягкая; такое сочетание делало ее хорошей, милой.

Кельвин тоже так считал.

Она не часто ночевала в Брин-Маре. Во-первых, это было неудобно – далеко от города. Во-вторых, хотя девочки и дружили с детского сада, родители Греты были Кире не по душе. Ничего конкретного, просто Кира предпочитала, чтобы Грета ночевала у нее, а не наоборот.

Однако за три недели до смерти подруги Кира приняла приглашение и приехала с ночевкой в Брин-Мар. Из-за дождя гулять в парке было нельзя, а дом Киры оккупировали друзья ее мамы. Поэтому Кира, в виде исключения, поехала к Грете.

Вся компания знала об этом от Эллы, которая ныла, что должна ехать к бабушке и не может тоже отправиться в Брин-Мар. Думаю, она ревновала к тому, что Кира и Грета проведут целый вечер без нее. Элла могла ныть до бесконечности.

О случившемся тем вечером я узнал только после смерти Греты.

Это была обычная «ночевка с подругой» с фоном из глупого фильма ужасов, одного из тех, где психопаты жестоко убивают блондинок в какой-то глуши. Грета и Кира почти его не смотрели: одна красила ногти, другая играла в телефоне. Болтали обо всем на свете. О нас, наверное, о школе, работе, общих знакомых. Кира рассказала мне потом (спустя долгое время), что Грета стала наезжать на Эллу.

– Она меня достала, – сказала Грета, тщательно покрывая лаком ноготь большого пальца на ноге. Светло-розовым, как ползунки или сахарная вата. Детского цвета.

– И чем же?

– Тем, как она относится к Гвину. Делает вид, даже перед нами, что он ей не нравится. Почему бы ей просто не признаться?

– Она стесняется… Да! – Кира убила монстра.

– Я просто… не знаю. Ей как будто… восемь лет. Тебе так не кажется?

Кира вздохнула:

– Хватит сплетничать. Нормальная она. Ты и обо мне болтаешь за спиной?

– Еще бы! – Грета улыбнулась.

Кира показала ей средний палец. Обе были в пижамах. Грета – в шелковой, розовой, с мультяшными персонажами «Красавицы и Чудовища». Она выглядела такой юной.

– Ты лучше всех.

– Ага, конечно.

– И раз ты такая хорошая, принеси мне с кухни еще одну банку колы.

– Отвали! Сама иди.

– Ну пожа-а-алуйста. У меня ногти еще не высохли.

И Кира, добрая душа, заботливая и послушная, встала и вышла из комнаты.

Было поздно – почти одиннадцать; на темной кухне светилась только маленькая лампочка над плитой. Кира быстро прошла к массивному холодильнику и достала две банки колы.

В этот момент на кухню вошел Кельвин. Явно под градусом.

Кира считала родителей Греты винными снобами – такие глумятся над любителями пива, делая вид, будто их «две бутылки „мальбека“ перед сном» не имеют ничего общего с алкоголизмом. Кельвин застыл у двери с широкой улыбкой. Кира вынужденно улыбнулась в ответ. Ей не нравились мужчины.

– Еще не спите, значит! Мне показалось, я слышал голоса.

– Спустилась взять что-нибудь попить, – ответила Кира.

Кельвин кивнул:

– Может, хочешь перекусить? У нас где-то был шоколад…

– Мы уже много съели, спасибо.

Тут Кира должна была вежливо кивнуть в ответ и покинуть кухню, но Кельвин продолжал стоять у нее на пути. Оба замерли в неловком молчании, Кельвин по-прежнему улыбался.

– Ты сильно выросла, Кира.

У Киры сжалось сердце.