Грета полностью

Гвин, напротив, выглядел утомленным, как человек, который не спал всю ночь из-за свалившихся на него проблем. Не думал, что он станет так сильно переживать. Он был бледен, как раннее утро.

– Выглядишь хреново, – бодрым голосом сказал Дион.

– Еще бы! – прошептал Гвин, как будто новость о Кельвине не передавалась по всем каналам, а была нашим личным секретом. – Он этого не делал…

– А тебе откуда знать? – спросил Дион, пожалуй, чуть агрессивнее, чем следовало.

Я предостерегающе на него посмотрел, но он не отводил взгляда от Гвина. Хоть Дион и пытался выглядеть так, словно все это ему неинтересно, я знал его лучше, чем Гвин, и почти видел, как гудят его напряженные нервы. Его взгляд набрасывался на Гвина, как дикий зверь на добычу.

– Может, это сделал ты?

– Не будь идиотом! Он нормальный мужик. Мы все его знаем. – В голосе Гвина слышалась паника. – Папа учился с ним в школе, он сказал, что Кельвин ни за что…

– У полиции наверняка есть причины для его ареста, – заметил я.

– Какие, например?

– Откуда мне знать!

Как потом оказалось, полицейский, который оформил Кельвина в участке, не умел держать рот на замке. В тот же вечер он выпивал «У Джорджа» с отцом Эллы и после парочки пинт разболтал подробности на весь паб.

– Достаньте все из карманов.

Голос полицейского за конторкой звучал монотонно – показывать чувства на этой должности считалось непозволительным, к тому же офицер понимал, что невозмутимость напугает арестованного более всего прочего.

Кельвин уставился на него поверх столешницы. Белый, как бумага, кожа на лице напоминает страницы старой книги, на носу – тонкие прожилки вен, характерные для любителя хорошего вина.

– Ну?

Кельвин смотрел на офицера полиции так, словно тот обращался к нему на иностранном языке.

– Простите…

– Что у вас с собой? Кошелек? Ключи? Телефон?

– А-а… – Кельвин выложил на стол все, что было в карманах.

Черный, кожаный, туго набитый бумажник. Сотрудники полиции найдут в нем тридцать шесть фунтов и сорок пять центов наличными, много кредитных карточек – включая одну золотую, которая есть только у богачей, – членский билет регби-клуба, чек за покупку рубинового ожерелья в ювелирном магазине Карнарвона и фотографию маленьких Греты и Бедвира – оба широко улыбаются с вершины горы.

Дорогой перочинный нож с разными инструментами: открывалкой, штопором, парочкой острых лезвий.

Швейцарский армейский нож с тонкими обрывками шерсти, – очевидно, им пользовались на ферме. Никому не хочется угодить в полицию с такой штукой в кармане (пусть Грету и убили ударом тяжелого предмета по голове).

Телефон. Последняя модель айфона с тяжелым металлическим чехлом для защиты – не тот, который Кельвин представил полиции раньше для досмотра. В этом хранилось кое-что любопытнее переписки о ценах на овец и договоренностей насчет очередной игры в гольф. На заставке красовалась гора за Брин-Маром, но полицию больше заинтересовала история сообщений. Конечно, Кельвин ее удалил, но только непроходимые тупицы считают, что можно безвозвратно стереть что-либо из телефона.

– Я требую адвоката! – сказал Кельвин, когда офицер полиции забрал его телефон.

Разумеется, эти слова стали началом его конца. Они прозвучали как фраза человека, которому есть что скрывать. И ему действительно было что скрывать, хотя и не то, что искала полиция.

Потому что Кельвин не убивал Грету.

Просматривая удаленную переписку на его телефоне, полиция узнала, что он спал с одной из подружек Лиз, а еще – с Фионой, улыбчивой девушкой из кафе Краста, которой едва исполнилось восемнадцать. Кельвин состоял с ней в отношениях по крайней мере восемнадцать месяцев, и сообщения, которыми они обменивались, заставили покраснеть всех полицейских в комнате. Стало известно, как мерзко и оскорбительно Кельвин отзывался о жене в общении с друзьями и как они обсуждали девушек возраста Греты – по-сексистски грязно и унизительно.

Нашлись и сообщения, отправленные дочери. «Где ты?» – много раз. Потом: «Иди домой, немедленно!» В вечер смерти Греты: «Домой лучше не приходи, шлюха». Грета редко на них отвечала, но те несколько слов, которые она решалась отправить, были похожи на судорожное дыхание жертвы душителя. «Я скоро приду. Пожалуйста, не сердись». И последние слова, обращенные к отцу, прежде чем она была жестоко убита:

Самую некрасивую правду о человеке можно узнать из его телефона. Это самое честное зеркало на свете.

Когда я услышал подробности ареста Кельвина, то сразу подумал о Зовите Меня Карен. Что она чувствовала, когда это читала? Ужасалась, как все остальные, испорченным, запутанным отношениям отца и дочери, раскрывающим свои тайны с каждым сообщением, каждым резким словом? Или ощущала глубоко внутри возбуждение, оттого что поймала наконец своего преступника? Может быть, она радовалась тому, что Кельвин оказался плохим и ему можно предъявить обвинение?