Грета полностью

Кельвина проводили в камеру и заперли в холодной пустой коробке. Нары, туалет, взгляд полицейского сквозь окошко в двери: не самое подходящее место для такого, как Кельвин. Ванная в его доме была больше этой камеры.

Он замер в центре и с жалким видом глазел на стену. Во внешнем мире Кельвин выглядел мужчиной крупного телосложения, а здесь казался грузным. Во внешнем мире его лицо, подобно складкам и отрогам горы, оставляло впечатление суровой привлекательности – здесь же оно было просто старым. У него забрали обувь на случай, если ему придет в голову повеситься на шнурках, поэтому Кельвин стоял в одноразовых казенных тапочках, старый и грузный, не чувствуя успокаивающей тяжести телефона и бумажника в кармане. Грязный старикашка, жуткий тип. Психопат. Извращенец.

Кельвин простоял так долгое время. Неподвижно. В молчании. Не представляя, что делать дальше.

Наверное, он думал о том, чего лишился навсегда: о жене, о сыне (Бедвир не захочет с ним общаться, после того как узнает о сообщениях). Наверное, Лиз подаст на развод, а потом избавится от фермы. Кельвин потеряет свою гору.

Однако он не допускал и мысли, что его всерьез обвинят в убийстве Греты. Он этого не делал, поэтому доказательств его вины существовать не может.

Разумеется, он не знал, что я подложил в его «лендровер» сумочку и телефон Греты. Сколько времени потребуется полиции, чтобы их найти? Несколько часов? Думаю, не больше одного дня.

Пожалуйста, папа, будь добрее.

Да, я позаботился о том, чтобы Кельвина Пью обвинили в убийстве дочери. В чем он был виновен на самом деле? Точно не знаю. Но я не забыл слез Греты. Не забыл, как мне приходилось скрывать нашу дружбу, чтобы Кельвин не пришел в ярость. И не забыл, как он относился к моей маме, пытаясь ею помыкать, касаясь ее ногой под столом.

Я ни о чем не жалел тогда и не жалею теперь. Кельвин Пью не убивал свою дочь, но он был виновен во многом другом.

Никто никого не знает на самом деле.

Никто. Шейн, с которым знакома моя мама, отличается от Шейна – друга Диона и Гвина. А с Гретой я был кем-то третьим. Таковы люди. Мы меняемся, чтобы приспособиться к тем, кто нас окружает. Это нормально, хотя не вполне честно.

– Почему ты не хочешь никому говорить про нашу дружбу? – спросил я Грету за несколько месяцев до ее смерти.

Мы сидели наверху карьера на большом плоском осколке сланца, все еще теплом после солнечного дня. Этим сланец отличается от других камней: он впитывает и долго хранит тепло.

– Дело не в этом, – ответила Грета.

Она лежала на спине, ее светлые волосы почти доставали до земли. Темные очки отражали солнце. Она была прекрасна.

– А в чем?

Грета приподнялась, опираясь на локти.

– В моем отце.

– Хорошо, ну а Кира, Дион и остальные?

– Папа узнает. Уверена. И будет очень злиться. Извини.

– Не понимаю.

– Это сложно.

– Скорее, странно.

– Если бы только странно…

Грета вздохнула и снова откинулась на спину.

Тогда я не понял значения ее слов.

Я мало что понимал.

Вам стоит это уяснить.

Да, это я убил Грету.

Наверное, вы и сами догадались. Нет, не из ревности к ее бойфренду – мы с ней не были парой. Я был не прочь – думаю, она дала бы мне понять, если бы этого хотела, – но такого рода отношения не казались мне важными. Найти девчонку несложно. Другое дело – встретить друга, которого ты по-настоящему знаешь и который, в свою очередь, знает все о тебе. Вот кем мы были – друзьями. Настолько близкими, что стоило хранить это в тайне.

В каком-то смысле во всем была виновата Лиз. Если бы не она, ничего бы не случилось.

Помните то родительское собрание? Лиз вела себя до омерзения дружелюбно с моей мамой, а потом прошептала на ушко своей подруге: «Бедняжка. Она моя уборщица».

Грета тогда посмотрела на мать, в ужасе от ее подлости и снобизма. А потом перевела взгляд на меня, и мы уставились друг на друга через весь школьный холл. Я – малопримечательный, незаметный переросток. Она – красивая, идеальная девушка. В тот момент мне было наплевать на то, что она лучше. Ее мамаша пожалела мою за то, что та работала у нее уборщицей. Мне не требовалось внимание Греты. Я не хотел иметь ничего общего ни с ней, ни с ее спесивой, недосягаемой семейкой.

Похоже, этим я ей и понравился – моим презрением к Лиз.

Позже, когда мама болтала со своими одноклассниками, я вышел в коридор посмотреть на старые школьные фотки. Мне было скучно. Фотографии – некоторым больше ста лет – висели на стенах. Длинные ряды детских лиц за стеклом, застывшие, отрешенные. Я пялился на них, они пялились на меня.

– Все эти школьники давно мертвы.

Она встала рядом. Грета Пью. В обычное время ее внимание отозвалось бы во мне нервозностью, но выходка Лиз до сих пор не отпускала меня, так что появление Греты вызвало во мне лишь раздражение.

– Ага, – ответил я. – Половина выглядит так, словно уже собралась на тот свет.

Грета смотрела на лица за стеклом. Мы с ней были одного роста.

– Забавно – сразу можно понять, кто был плохим. Например, вот этот, смотри.