Грета полностью

– А он пробовал… ну, ты понимаешь, – спросил я как-то у Греты.

Она передернула плечами:

– Он ни разу ко мне не прикасался. И мама ни разу меня не ударила. Они не сделали ничего, Шейн, на что я могла бы пожаловаться.

– Это неправда. Они ужасные!

– Да. – Грета наклонилась ко мне, и я приобнял ее одной рукой, почувствовав, как она дрожит. Трудно в это поверить, однако, несмотря на всю ее красоту, я не хотел Грету. По крайней мере, не в физическом смысле. Возможно, это покажется странным, но она мне слишком сильно нравилась для такого.

– А с Бедвиром они так же себя ведут? – спросил я, прижимая к себе ее худое, хрупкое тело.

– Вообще-то, нет. Мама его обожает, а отец придирается – замечает все ошибки. Говорит, якобы в шутку, что Бедвир жирный и плохо играет в регби, – и это вовсе не смешно, потому что папа и правда так считает.

В тот день мы провели вместе много времени.

После смерти Греты я долго не позволял себе об этом вспоминать. Ощущение ее тела под моей рукой (я чувствовал тонкие, хрупкие, как у птицы, косточки сквозь одежду). Ее тихие всхлипы. Я не позволял себе об этом думать, потому что иначе…

Грета была так несчастна. Я один знал о том, что ее мучило, она была моим другом, и мне было не все равно; я пытался найти выход.

– Расскажи учителю.

– Ни за что. Они ничего не сделают. Все считают маму и папу идеальными родителями. Они просто решат, что я истеричка, и станет только хуже.

– Убеги из дома.

– А дальше? Меня станут искать, я постоянно буду оглядываться через плечо. Разве это жизнь?

– Хорошо, тогда просто потерпи еще немного. Тебе осталось пару лет до универа. А там – свобода!

– От родителей нельзя освободиться.

Один раз, под мостом на берегу Огвена, мы заговорили об убийстве. Идея была моя.

– Мы можем их убить, – сказал я легкомысленным тоном, чтобы мои слова можно было истолковать как шутку.

Но Грета хорошо меня знала. Она молча смотрела мне в глаза, пока я затягивался сигаретой; вода бежала мимо нас под мостом с тихим плеском, словно делилась своими тайнами. Грета не вздрогнула, не вскрикнула, не стала ругаться.

Ее невозмутимость меня почти напугала.

Она лишь устало кивнула, спросив:

– И как мы это сделаем?

– Не знаю. Пока не думал.

– Устроим пожар? Они много раз поджигали дом по пьяни.

– Плохой вариант. Они могут выбраться, и все останется по-прежнему, только у тебя не будет дома.

– Может, отравить их? Я слышала об одном грибе, что растет в лесу…

В итоге мы решили, что это слишком сложно. Грета не была уверена в своих силах и не хотела, чтобы убийство двух людей легло грузом на мою совесть. Но она ни разу не сказала, что это неправильно, что она не хочет смерти родителей.

Грета не всегда была печальной.

Самым тяжелым воспоминаниям я перекрыл доступ. Думать о той Грете, которая пряталась за своими страданиями, было слишком больно.

Например, о том, как она выдавливала в рот сразу полпачки «тангфастикса», чтобы язык онемел от кисло-сладкого мармелада.

Или о том, как Грета критиковала романы и стихи из учебной программы, а потом смеялась над своим раздражением по таким пустякам, вскакивала на большой камень, поваленное дерево или глыбу сланца и принималась с выражением декламировать отрывки нелепых поэм, которые помнила, на ходу придумывая целые куски взамен забытых.

Помню, как мы уснули среди теплых сланцевых плит, потому что солнце палило нещадно, а потом проснулись много часов спустя, на закате, когда карьер накрыла тень, а озеро внизу налилось густыми черными чернилами.

Ее красота. Во время одной неспешной беседы под палящим солнцем я сказал, что общество придает слишком большое значение красоте, на что Грета ответила:

– Да, и ты тоже.

Я стал отрицать, но, конечно, она была права. Я часто судил о людях по их красоте, привлекательности, сексуальности. Любую девушку подсознательно оценивал по ее внешности. Рассказывая историю Греты (или свою?), я слишком много времени уделял внешности героев. И я действительно наслаждался красотой Греты. Мне нравилось на нее смотреть. Все, что ее касалось, было исполнено для меня очарования.

Запах ее волос.

Короткие тонкие пальчики.

То, как она задумчиво хмыкала, прежде чем ответить на вопрос, как любила напевать, хотя была начисто лишена музыкального слуха.

– Я слышал собак, Грета, которые пели лучше, чем ты.

– Спасибо, Шейн. Люблю тебя.

Почти ровно через полгода после убийства Греты Кельвину Пью были предъявлены официальные обвинения. Поводом послужили найденные в его телефоне сообщения, адресованные дочери и демонстрирующие ревнивый тиранический характер, а также сумочка и телефон убитой, обнаруженные под сиденьем «лендровера». В ходе дальнейшего расследования выяснилось, что мистер Пью был жестоким мужчиной, обожавшим мучить молодых женщин и девушек.

Три свидетельницы средних лет дали показания о том, как подсудимый систематически ставил их в унизительное положение; в дальнейшем это повторили еще двадцать девушек.