Грета полностью

Грета указала пальцем на круглолицего парня в середине фотографии. Она была права. Кривая улыбка каким-то образом выдавала жестокость; такая улыбка обычно превращается в смех при виде чужой боли.

– Интересно, как сложилась его жизнь.

– Мы этого никогда не узнаем. – Глаза Греты не отрывались от лица парня.

Я не выдержал и сказал:

– Возможно, он стал уборщиком.

Грета вздохнула и перевела взгляд на свои ботинки:

– Извини. Мама всегда такая.

– Не всегда. Обычно она устраивает целое шоу, демонстрируя свои добрые чувства.

– Боже, да. Как будто все, кого она встречает, ее лучшие друзья. – Грета повернулась ко мне и прислонилась к кирпичной стене. – Ты не поверишь, сколько раз я слышала, как мне повезло быть дочкой Лиз и Кельвина. «О-о-о! Твоя мама такая чудесная!»

Я удивленно воззрился на нее. Я всегда был уверен, что Грета и ее мама – одного поля ягоды и прекрасно ладят.

– Тебе и правда повезло. Ты при деньгах и живешь в чудесном доме. Мне мама сказала.

– Так и есть, – согласилась Грета. – Но, Шейн, если бы тебе предложили сделать выбор, какую жизнь ты бы предпочел? Свою или мою?

Я собирался сказал, что выбрал бы ее жизнь, но потом заметил, как блестят глаза Греты – словно она заплачет, если я отвечу неправильно. Я удивлялся все больше и больше. Грета не была плаксой. За все те годы, что мы вместе учились, я ни разу не видел ее расстроенной.

– Твою, – сказал я неуверенно.

– Значит, ты ничего не понимаешь.

– Ладно, Грета… – Я не знал, что сказать дальше. Было странно называть ее по имени. Мы молча смотрели друг на друга.

– Никому ни слова, Шейн, ладно?

Я кивнул.

– Мои родители плохие. Один лишь факт, что я их дочь, вызывает у меня желание умереть.

Она ни с кем больше о них не говорила. Только со мной. Мы подружились благодаря случайному стечению обстоятельств. Грета на секунду сняла свою маску, и я услышал ее подлинный голос. Она открылась мне, когда заметила, что я разглядел проблеск настоящей Лиз и осмелился сказать о ней что-то плохое. Так себе повод, но для Греты этого оказалось достаточно.

Когда начинаешь говорить правду, бывает трудно остановиться.

Мы встречались у реки, в парке или в карьере. Никогда не переписывались, потому что она боялась отца. В холодные или дождливые дни, когда я был уверен, что Грета останется дома, она звонила на наш городской телефон со своего и спрашивала полушепотом:

– Придешь в карьер через полчаса?

Мы устраивались под деревом или под мостом у реки. В теплую погоду гуляли, а потом садились в тени одной из каменных оград на земле ее отца.

– Он редко сюда приходит. Фермер из него никудышный.

Мы болтали или слушали музыку на телефоне. Грета много плакала. Не каждый раз, но часто.

– Тебе нужна помощь, – сказал я однажды, вдавливая жвачку в бороздку между камнями в ограде.

Грета пришла на встречу в слезах, а на все мои вопросы отвечала одно: «Мама. Гребаная мама».

– Помощь?

– Да. Антидепрессанты, например. Моя мама принимает их всю жизнь.

Грета покачала головой.

– Мне не нужны таблетки. Мне нужно сбежать.

– В смысле? Убежать из дома?

– Это мы уже проходили. Бесполезно. Они меня найдут.

Я вздохнул. Мы много месяцев тайно встречались с Гретой, часто говорили про школу, обсуждали друзей и все на свете, но я по-прежнему не понимал, почему она все время расстроена. Казалось, она вот-вот раскроет мне какую-то страшную тайну.

– Родители тебя достают, но они все такие. Так устроен мир.

Грета затравленно посмотрела на меня:

– Ты ни черта не знаешь!

– Потому что ты ничего не говоришь.

Она повернулась ко мне – ее лицо осталось в тени ограды, длинные ноги в синих джинсах по-детски скрещены, джемпер розовый, как топик маленькой девочки. Карьер мерцал на другой стороне долины, словно фиолетовый синяк.

Грета мне кое-что рассказала.

Лиз Пью, красивая, сексуальная, популярная Лиз, терзалась ревностью к собственной дочери. Она обзывала Грету глупой, уродливой и толстой. Каждый вечер новая порция вина вызывала приливы беспричинной ненависти, и тогда мать выискивала малейший повод, чтобы наорать на Грету или наказать ее. Идеальная, любящая жена, Лиз жаждала внимания мужчин. Каждые несколько лет Кельвин узнавал об очередной измене, узнавал со злостью, тоской и слезами. Затем прощал, и все повторялось. Таков был цикл их семейной жизни. На людях они для виду держались за руки, улыбались друг другу. Притворялись. Не могу себе представить, как у них получалось так убедительно имитировать счастье.

Кельвин, как мы знаем, плохо подходил на роль проповедника супружеской верности – у него самого водилось достаточно грехов. Однако его пристальная слежка за дочерью была в сто раз хуже любой измены. Он всегда должен был знать, где находится Грета, – ни одному парню не разрешалось к ней приближаться. Впрочем, иногда отец позволял ей пойти погулять с друзьями, выпить, потусить. После таких вечеров Кельвин приходил к ней в комнату, садился на кровать и мягким голосом требовал отчета: «Ты встречалась с мальчиками? Чем вы занимались?» Его лицо странно блестело, когда он задавал эти вопросы, как будто ему не терпелось узнать все подробности.