— Отличная сказка, — сказал с восторгом Беньямин. Прошлой ночью он убеждал себя, что она всего лишь служанка и ему хоть что-то брезжит. А теперь он удивлялся, как вообще мог такое предположить. Приуныл. И все-таки — ради нее — он приложит еще больше усилий, чтоб вызнать правду. Через день-другой опять сходит к Хуго. Толстяк-журналист — нос и уши Леопольдштадта: так или иначе, ни один мерзкий слушок мимо него не пролетит. Но прежде он разберется с «Телемой» — этой Гоморрой наших дней. Должен же быть способ туда проникнуть. Тут его осенило: когда он сказал доктору, что молодых людей в клуб не берут из-за обилия там девушек, говорил он не всю правду. Мужчин нанимали, но особой разновидности — тех, кому женские чары безразличны. Он переминался с ноги на ногу, размышляя, какой ущерб может нанести своей репутации.
Ну и ладно. Пусть другие думают о нем что хотят, лишь бы Лили глядела на него благосклонно.
На мгновение Беньямин позволил себе вообразить будущее, в котором ему дозволят защищать ее, заботиться о ней. Вполне возможно. Кем бы она ни была, у Лили сейчас ничего нет:
— Лицо свое дурацкое поправь, — заорала Гудрун, примеряясь к нему деревянной ложкой.
— Какая муха тебя укусила? — прошептал Беньямин. — Кое-кто тут прям медведица с больной задницей.
— Что?
— Ничего не могу с лицом поделать, — заявил Беньямин.
— Я слышала, что ты там сказал. Как ты смеешь! Побольше уважения, будь любезен, иначе получишь от ворот поворот, когда фрау доктор Бройер вернется да услышит про твое пьянство.
Лили за спиной у Гудрун еле заметно улыбнулась. Беньямин ответил ей широкой улыбкой, а вдобавок еще и глаза закатил. А зря.
— Вон отсюда! — взревела Гудрун.
— Ладно. Фрукты, стало быть, собирать не надо, как я понимаю. — Он замер в дверях и подмигнул Лили.
— Нет, надо — вернись немедля! Как ты смеешь уходить, когда я с тобой разговариваю? Хозяин все про это узнает. — Она глянула на Лили. — Держи, — сказала она и сунула громадный таз ей в руки. — Малина. Надеюсь, ты помнишь, что это такое. А потом наберешь свежих цветов для залы.
— Ей хуже, — сказал Беньямин, когда Лили появилась на солнышке. — Власть в голову ударяет. Веди себя хорошо, когда вернется остальная семья. Давай помогу тебе с малиной. — До него дошло, что из дома клети с плодовыми кустами не видны.
Вдали от угрюмой кухни волосы у нее сияли красным золотом. От жара печи они увлажнились, и мелкие кудри льнули к голове, как у херувима. Блузка была велика и болталась на ней, и в зазор было видно тонкое кружево на белой коже. Беньямин осторожно пристроился так, чтобы увидеть побольше. Он скрутил пальцами кусок рафии и придвинулся ближе.
— Я боялся, что ты умерла, — сказал он вполголоса. Лили глянула на него, но не ответила. В такой близи он видел зеленоватые тени от синяков у нее за ухом и грубые царапины на горле. Кровь у него словно зажглась. — Только скажи мне, кто это с тобой сделал, и я его убью. Убью подонка — очень-очень медленно.
— Я сама его убью, — отозвалась она тихо. — Такая у меня здесь цель.
— В том мерзком клубе? Тебя там держали узницей?
— Так или иначе мы все — узники.
Беньямин воспринял это загадочное утверждение как согласие. Не важно, что там за планы у доктора, — у него теперь есть свои.
— Давай я тебе помогу, — сказал он, открывая дверцу клети с кустами.
Искоса глянув на него, Лили шагнула внутрь и замерла, вдыхая жаркий малиновый аромат, перемешанный с резким игривым запахом смородинового листа, а Беньямин схватил палку и выгнал дрозденка, пробравшегося под сетку. В пучках высокой травы тарахтели кузнечики. Пара белых бабочек выплясывала ритуальный танец у них над головами. Беньямин повел Лили вдоль длинных рядов обнаженных фруктовых кустов, пока не добрались до осенней малины.
— Это я их сажал. — Он потянулся к особенно крупному и роскошному кусту. — Попробуй. Бери еще. — Кормить Лили — вот чем он мог бы заниматься до самого вечера. Но после третьей ягоды она отвернула голову. — Тебе не нравится? Сам я тоже абрикосы предпочитаю. А у тебя какой любимый фрукт?
Она рассмеялась.
— Вишня.
— Она сошла уже. Дальше яблоки и ежевика.
Лили взяла его за плечо.
