Чтоб тебе сгореть, Мэт! – выкрикнул Талманес, выдергивая меч из живота судорожно дернувшегося селянина. А ведь Талманес почти никогда не ругался. – Чтоб тебе дважды сгореть, а потом и еще!
– Кому? Мне? – огрызнулся Мэт, разворачиваясь и сверкая ашандареем, которым он только что ловко подрезал поджилки двум жителям деревни. Оба в ярко-зеленых жилетах, они как подкошенные рухнули наземь, на утоптанную немощеную улицу. Глаза их округлились от ярости, они злобно рычали, брызгая слюной. – Мне? Талманес, это ж не я хочу убить тебя. Вон их вини!
– Они велели нам уйти! – бросил Талманес, с трудом забравшись в седло.
– Ну да, – ответил Мэт, хватая Типуна за уздечку и оттаскивая подальше от «Захмелевшего мерина». – И вот теперь хотят нас убить. Не стоит винить меня за их нелюбезность!
Повсюду в деревне раздавались крики, вопли и визги. Кто-то был разъярен, кто-то напуган, кто-то уже бился в агонии.
Еще больше людей выбегало из таверны, все рычали и орали, каждый был готов убить любого, кто окажется рядом. Некоторые устремились к Мэту, Талманесу и «красноруким». Но многие сразу нападали на соседей, пальцами впивались в кожу, ногтями раздирали лица. Дрались они неумеючи, и лишь немногим пришло в голову вооружиться камнем, кружкой или какой-нибудь деревяшкой подлиннее.
То было нечто большее, чем заурядная кабацкая драка. Люди изо всех сил старались убить друг друга. На улице уже валялось с полдюжины полумертвых тел или умирающих, и, насколько Мэту удалось увидеть через окна, в общей зале постоялого двора битва шла не менее жестокая.
Мэт старался держаться поближе к фургону с провизией, Типун, цокая копытами, не отходил от хозяина. Сундучок с золотом так и стоял на земле. Дерущиеся не обращали никакого внимания ни на съестные припасы, ни на деньги, видя, словно в шорах, только друг друга.
Талманес, равно как и Гарнан с Деларном – те двое солдат, – пятился от таверны вслед за Мэтом, уводя за собой своих лошадей. Группа беснующихся мужчин вскоре накинулась на тех двоих селян, которых покалечил Мэт: их били и били головами об землю, пока те не замерли. Затем их убийцы подняли взоры на Мэта и его людей. Жажда крови туманила их глаза. Никак не верилось, что столь озверелые выражения появились на этих чисто умытых лицах, на лицах мужчин с аккуратно расчесанными волосами и в опрятной одежде.
– Кровь и проклятый пепел! – воскликнул Мэт, вскочив в седло. – По коням!
Гарнана и Деларна уговаривать не пришлось. С проклятьями они вложили мечи в ножны и запрыгнули на лошадей. Толпа местных жителей ринулась было вперед, но Мэт и Талманес отразили нападение. Мэт старался лишь ранить противников, однако поселяне оказались на удивление сильны и проворны, так что Мэту пришлось сражаться всерьез, лишь бы его не стащили с седла. Кляня все на свете, он вынужден был наносить смертельные удары и двоих с размаху ранил в шею. Типун лягнул одного и свалил его наземь, угодив несчастному копытом в голову. Через пару мгновений в драку вступили Гарнан с Деларном.
Жители деревни не отступали. Они продолжали неистово драться, пока не полегла вся группа из восьми человек. Солдаты Мэта сражались с круглыми от ужаса глазами, и винить их Мэт не мог. Проклятье, да самому жутко становилось при виде того, как повели себя простые селяне! Казалось, в них не осталось ничего человеческого. Вместо слов они теперь исторгали рыки, шипение и вопли, лица исказились от злобы и жажды крови. И вот уже новые деревенские обыватели – те, что не нападали на людей Мэта, – стали сбиваться в стаи, валить дубинами группки числом поменьше, рвать их ногтями и зубами. Зрелище было страшное и обескураживающее.
На глазах у Мэта из окна таверны, выбив раму, вылетело чье-то тело. Труп покатился по земле, шея была сломана. По ту сторону окна стоял Барлден, с дикими, почти нечеловеческими глазами. Он кричал что-то в ночь, а когда увидел Мэта, то в нем, казалось, сверкнул – на миг – отблеск разума. Но затем блеснувшая искорка сознания погасла, и мэр снова истошно завопил, с разбегу выпрыгнул в разбитое окно и набросился на двоих мужчин, что оказались к нему спиной.
– Уходим! – крикнул Мэт, подняв Типуна на дыбы и разворачивая коня, когда еще одна стая поселян увидела чужака.
– Золото! – крикнул Талманес.
– Да чтоб ему сгореть! – отозвался Мэт. – Выиграем еще, а эта жратва наших жизней не стоит! Вперед!
Развернув лошадей, Талманес с солдатами галопом понеслись вниз по улице, и Мэт, ударив Типуна каблуками, устремился за ними, бросив золото и фургон. Они и в самом деле не стоили их жизней – если будет возможность, назавтра Мэт приведет сюда целую армию, чтобы вернуть добро. Но для начала нужно остаться в живых.
Они проскакали немного, и на следующем углу Мэт, подняв руку, дал спутникам команду придержать коней. Он оглянулся через плечо. Жители деревни еще гнались за ними, но четверка конных, проскакав квартал галопом, оторвалась от них.
– Все равно ты виноват, – заявил Талманес.
– Я-то думал, ты любишь подраться, – заметил Мэт.
