Развернув Типуна, Мэт увидел стоявшего на дороге неподалеку здоровяка-мэра с волосатыми руками. Должно быть, он был где-то поблизости – работники никак не могли так быстро за ним сбегать. Хотя, судя по тому, какие дела творятся в деревне, как можно в чем-то быть уверенным? На Барлдене были плащ и рубаха, на которых виднелись свежие дыры и разрезы.
– Кровь исчезает, – повторил мэр бесконечно усталым голосом. – Никто из нас ее не видел. Мы просыпаемся, а ее уже нет.
Мэт медлил, окидывая взглядом деревню. Из домов выглядывали женщины с детьми на руках. Шли на поля мужчины, неся с собой пастушеские посохи и мотыги. Если бы не тень всеобщего беспокойства, вызванного появлением Мэта и Тома, и не заподозришь, что в деревне происходило нечто неладное.
– Ничего плохого мы вам не сделаем, – сказал мэр, отворачиваясь от Мэта. – Так что не тревожьтесь. По крайней мере, до захода солнца. Если хотите, я все вам объясню. Либо выслушайте меня, либо езжайте восвояси. Мне все равно, лишь бы вы оставили мой городок в покое. У нас много работы. Много больше обычного из-за вас.
Мэт взглянул на Тома, тот пожал плечами.
– От нас не убудет, коли выслушаем, – сказал Том.
– Даже не знаю, – проговорил Мэт, разглядывая Барлдена. – От нас много чего убудет, коли со всех сторон на нас накинутся рехнувшиеся горцы, алчущие крови и убийства.
– Так что, уезжаем?
– Нет, – покачал головой Мэт. – Чтоб мне сгореть, у них же мое золото осталось! Пойдем с ним, посмотрим, что он расскажет.
– Началось все несколько месяцев назад, – заговорил мэр, стоя у окна.
Мэта с Томом провели в чистенькую – хоть и довольно просто обставленную – гостиную в большом доме мэра. Занавески и ковер здесь были бледно-зеленые, почти такого же цвета, что и листья нивяника, стены были обшиты желтовато-коричневыми деревянными панелями. Жена мэра принесла чай из сушеных ягод гордовины. Мэт решил ничего не пить и нарочно встал рядом с входной дверью, прислонившись к стене. Копье он поставил рядом.
Жена Барлдена оказалась невысокой шатенкой, чуть пухленькой, с материнскими манерами. Сходив на кухню, она принесла горшочек меда к чаю и замялась, увидев подпиравшего стену Мэта. Покосившись на копье, женщина поставила горшочек на стол и удалилась.
– Что случилось? – спросил Мэт, глянув на Тома, который тоже отказался сесть. Старый менестрель стоял, скрестив на груди руки, у двери, ведущей в кухню. Он кивнул Мэту: женщина их не подслушивала. Если кто-то приблизится к двери, Том услышит и даст знать.
– Нам неведомо, сами мы виноваты в происходящем или это тяжкое проклятие самого Темного, – сказал мэр. – День был как день, в начале этого года, перед самым Праздником Эбрам. Насколько помню, ничем особенным тот день не выделялся. Погода тогда поменялась, хотя снег еще не выпал. Поутру многие из наших занялись обычными делами и ни о чем таком не думали.
Странности были, но, понимаете, какие-то незначительные. Там сломанная дверь, у кого-то одежда порвана, а где порвал – человек и не помнит. И ночные кошмары. Всем приснился один и тот кошмарный сон, полный смертей и убийств. Несколько женщин разговорились о нем промеж собой и поняли, что не могут припомнить, как легли спать накануне вечером. Они помнили, как проснулись, целые и невредимые, в своих постелях, но лишь немногие помнили, как вчера ложились в кровати. Те, кто помнил, спать отправились рано, еще до заката. Но для остальных поздний вечер остается лишь расплывшимся пятном.
Барлден умолк. Мэт взглянул на Тома, но тот ничего не говорил. Судя по выражению голубых глаз, менестрель старательно запоминал рассказанное.
«Лучше, чтобы баллада хорошая вышла, если он вздумает меня в нее впихнуть, – подумал Мэт, складывая руки на груди. – И лучше, чтобы он про шляпу мою не забыл. Проклятье, шляпа-то славная».
– В ту ночь я был на пастбище, – продолжал мэр. – Помогал старику Гаркену чинить сломанный забор. А потом… ничего. Туман и темнота. Наутро я проснулся в своей постели, рядом с женой. Мы чувствовали усталость, словно бы не выспались. – Он помолчал, потом, намного тише, добавил: – А еще мне снились кошмары. Помню их совсем смутно, и они истираются из памяти. Но одну картину помню, как наяву. Старик Гаркен, мертвый у моих ног. Будто растерзанный диким зверем.
Барлден стоял напротив Мэта, у окна, выходящего на восток, и глядел в окно.
– Но на следующий день я пошел проведать Гаркена, и с ним все было в порядке. Мы закончили чинить ограду. И лишь когда я вернулся в город, до меня дошли слухи. Кошмары, которые снились разным людям, часы после заката, о которых никто не помнил. Мы собрались, потолковали, а потом все повторилось вновь. Солнце село, и на рассвете я снова проснулся у себя в кровати – усталый, полный воспоминаний о ночном кошмаре.
Он вздрогнул и, подойдя к столу, налил себе чашку чая.
– Мы понятия не имеем, что творится ночью, – сказал мэр, размешивая в чашке ложечку меда.
– Понятия не имеете? – вспылил Мэт. – Проклятье, да я вам расскажу, что ночью творится. Вы…
