Мэт посмотрел на Барлдена. Вот бедняга. Такое свалилось на деревню. Но что мог сделать Мэт? Есть сражения, которые ты можешь выиграть, а есть и другие битвы, сражаться в которых ты предоставляешь кому-то другому.
– Ваше золото в фургоне на улице, – ответил мэр. – Из вашего выигрыша мы ничего не взяли. И еда тоже там. – Он пристально посмотрел Мэту в глаза. – Мы здесь держим свое слово. Прочее нам неподвластно, особенно когда к нашим правилам не прислушиваются. Но мы никого не станем грабить только потому, что он чужеземец.
– Многое же вы готовы снести, – безжизненным голосом произнес Мэт, открывая дверь. – Что ж, хорошего вам дня, а когда настанет ночь, постарайтесь не убить никого, кого бы я сам не захотел убить. Том, ты идешь?
Менестрель последовал за юношей, чуть прихрамывая из-за старой раны. Мэт оглянулся на Барлдена, тот стоял в центре комнаты, в рубахе с закатанными рукавами, уставившись в чашку. Судя по виду, он был бы не против, чтобы в чашке оказалось что-нибудь покрепче чая.
– Бедняга, – сказал Мэт, шагнул на утренний свет вслед за Томом и захлопнул за собой дверь.
– Полагаю, мы едем искать ту особу, которая раздает твои портреты? – осведомился Том.
– Да, ты прав, как сам Свет, – ответил Мэт, приторачивая ашандарей к седлу Типуна. – Все равно это по пути к Четырем Королям. Если сможешь править фургоном, садись и бери вожжи, а я поведу твоего коня.
Том кивнул, продолжая смотреть на дом мэра.
– Что? – спросил Мэт.
– Нет, ничего, парень, – отозвался менестрель. – Просто… хм, печальная история. Что-то не так с миром. Здесь в Узоре какое-то замятие. Словно нити бытия для городка на ночь распутываются, а каждое утро мир пытается это исправить, восстановить все, вернуть на прежнее место…
– Ну, им стоит быть пооткровеннее, – заметил Мэт.
Пока Мэт и Том беседовали с мэром, жители деревни успели пригнать фургон с провизией. В повозку была запряжена пара ломовых лошадей – каурой масти, с широкими копытами.
– Пооткровеннее? – переспросил Том. – Как это? Мэр прав – они и вправду пытались нас предостеречь.
Мэт хмыкнул и, подойдя к фургону, открыл сундучок, проверил, на месте ли золото. Оно было там, как и говорил мэр.
– Не знаю, – сказал Мэт. – Могли бы повесить табличку с предупреждением. Или сделать надпись, навроде такой: «Привет. Добро пожаловать в Хиндерстап. Если останетесь тут после заката, то ночью мы вас убьем и сгрызем ваше проклятое лицо. Отведайте наши пироги. Мартна Бэйли каждый день печет свежие».
Том не засмеялся.
– Что за дурной вкус, парень. Слишком велика трагедия, чтобы шутить.
– Все равно смешно, – возразил Мэт. Он отсчитал столько золота, сколько, по его разумению, стоили провизия и повозка. Затем, поразмыслив немного, добавил еще десять серебряных крон. Монеты Мэт сложил в кучку на крыльце у мэра, а потом закрыл сундучок. – Чем трагичнее дела, тем больше мне хочется смеяться.
– Мы что, в самом деле заберем фургон?
– Нам нужна еда, – сказал Мэт, поставив сундучок в фургон и привязывая его к заднему борту. Несколько больших головок белого сыра и полдюжины бараньих ног красовались рядом с бочками эля. От съестного исходил приятный запах, и у Мэта заурчало в животе. – Это мой честный выигрыш.
Он взглянул на проходивших мимо жителей. Увидев их днем раньше, медлительность их походки Мэт отнес на счет присущей горным жителям лености. Теперь до него вдруг дошло, что на то имелась совсем иная причина.
Вернувшись к делу, Мэт проверил у лошадей сбрую.
– Да и не вижу я ничего плохого в том, что мы заберем фургон и лошадей. Сомневаюсь, что в будущем кто-то из жителей соберется куда-нибудь в дальний путь…
«Морейн Дамодред, которая погибла из-за моей слабости».
Переведя Тай’дайшара на шаг, Ранд миновал массивные городские ворота Бандар Эбана. Перед ним двигались ряды Айил, а позади следовала свита. Поговаривали, что на воротах вырезана городская печать, но створки были распахнуты, и удостовериться в истинности слухов Ранд не мог.
«Безымянная приспешница Темного, которую я обезглавил среди тех холмов в Муранди. Как выглядели другие, те, кто был с ней, я не помню, но ее лица не забуду никогда».
Список прокручивался в голове Ранда. Имена всех женщин, которые погибли от его руки или из-за его поступков. Это перечисление уже стало едва ли не ежедневным ритуалом. Городская улица не была замощена, и проезжая часть представляла собой утоптанную и укатанную землю, расчерченную колеями, которые пересекались на перекрестках. Цвет грунта здесь был светлее, чем тот, к которому привык Ранд.
«Колавир Сайган, которая умерла потому, что я обрек ее на нищету».
Он проезжал мимо доманийцев: женщины носили просвечивающие платья, мужчины, щеголявшие тонкими усиками, предпочитали яркие цветные кафтаны. По сторонам улиц здесь были настелены дощатые тротуары, где толпились люди, во все глаза смотревшие на процессию. Ранд слышал, как на ветру хлопают знамена и вымпелы. В городе их оказалось великое множество.
