Егеря молча кивнули и поползли назад, увлекая за собой сокрушенно постанывающего профессора. Захар, пригнувшись, скрылся в гниющем подлеске, следом исчез Чекан и последним проклинающий все на свете, разнесчастный и подневольный упырь. Под дубом могло оказаться все что угодно, и проверять, естественно, не хотелось. Да чего уж теперь… Под ногами похлюпывала черная жижа, от тухлой вони слезились глаза, встретившийся на пути трухлявый пень обзавелся пастью и слепо шарил вокруг корнями, вырванными из отсыревшей земли. Сверху уродливой шапкой торчала горка отвратительной малиновой пены.
Буйный пень обошли стороной, едва не вляпались в черную лужу с подозрительно подрагивающей водой и почти достигли дуба, когда вдруг грубый, похожий на треск сухих веток голос глухо сказал:
— Стой, человече, ближе не подходи.
Впереди, за кустами, будто дернулась и застыла размытая тень, но, кроме куч полусгнивших стволов, рассмотреть ничегошеньки не удалось.
— Кто здесь? — тихонько спросил Бучила, жестом показав Захару с Чеканом опустить оружие. Если сначала говорят, значит, настроены на разговор. Хотели бы смертоубийства, напали бы без всяких предупреждений.
— Это и не человече вовсе, — сказал второй голос, может, самую чуточку менее скрипучий, чем первый. — Мертвяком разит от яго.
— Да тут отовсюду говниной всякой разит, — резонно возразил первый. — Зрю человеков. У кажного две руки, две ноги.
— А я говорю — не человече это! А ты старый дурак и в башке мохом пророс.
— У кого пророс? Чичас посмотрим, чего у тебя в башке, лахудра еловая…
— Правда ваша, не человек, — Рух поспешил погасить разгоравшийся в кустах кровавый конфликт. — Вурдалак я. И со мной двое. Эти люди, но крови у любого попьют. А вы чьих будете?
— Ну вот, я тебе сказала — не человек, а ты спорить! — раздалось из зарослей. — Дурак.
— Сама дура! — В кустах хрипло закашлялись, закачались молодые рябинки, куча неприметного с виду бурелома вдруг дрогнула, пришла в движение и превратилась в настоящего лешего. Лесной хозяин выпрямлялся, суставы щелкали, словно высохший хворост — высоченный, сажени под полторы, свитый из корней, побегов, коры и свежих ростков. На левом боку жутко скалились два почерневших человеческих черепа, вросших в грубую зеленую плоть. В лапищах огромная сучковатая палица. Чуть в стороне вторая коряга сдвинулась с места, превращаясь во второго лешака — похудее и поменьше размером.
— Вурдалак, значится? — Леший тряхнул свалявшейся в колтуны, набитой шишками и сосновыми иголками бородой. Мутные, огромные как плошки, ничего не выражающие глазищи уставились на Бучилу.
— Мое почтение. — Рух слегка поклонился, стараясь не делать резких движений. С лешими иначе нельзя, хрен поймешь, чего у них на уме. — Разрешите представиться — вурдалак Рух Бучила, со свитой.
— Вурдалак — это хорошо, — одобрительно ухнул лешак, не обратив на людей никакого внимания. — Человеков я не люблю. От людей беды одни и ничего кроме бед. Вурдалаков, впрочем, тоже не очень приветствую, но лучше уж так. Я местный хозяин, звать Шушмар Зеленая Борода. — Он кивнул за спину. — А это жена моя — Вирашка.
— Вираша, — проскрипела лешачиха.
— К вашим услугам, — Рух снова почтительно поклонился и тут же поспешил козырнуть полезным знакомством: — Между прочим, с владыкой Кохтусом дружбу вожу.
— С Кохтусом! — Вирашка всплеснула крючковатыми лапами.
— Вражина мой старый, — проскрипел Шушмар. — Такая сучара, не приведи лесной бог. Взял у меня в долг стадо оленье, по сию пору возвращения жду. Лет триста, почитай, уж прошло.
— Ну не прямо в дружбе, — смешался Бучила. — Знакомство по долгу службы вожу.
— Нечего с ним якшаться, — выпалила Вирашка. Борода у нее была немногим меньше, чем у мужа. В огромной безгубой пасти торчали редкие тупые клыки. — Обормот он и прохиндей. И в лесу никакого порядка нет у него. Уж мы-то знаем!
— А у вас прямо порядок, я погляжу, — съехидничал Рух. — Страшил расплодили безмерно, а сами в чаще сидите.
— Так я и говорю — все беды от человеков, — прогудел леший.
— От человеков?
