Рух в приятной компании Захара, Чекана, профессора Вересаева и еще двух егерей лежал на брюхе в раскисшем, нестерпимо разящем тухлятиной, исковерканном Гниловеем березняке и потихоньку охреневал. Таинственная ночная вспышка вывалила лес в радиусе полуверсты, образовав почти ровную окружность, усеянную каменными обломками и заваленную буреломом вперемешку с жидкой грязью и пеплом. И в этом черно-сером, нездоровом, гниющем пятне кипела мерзкая, противоестественная, противная Богу и человеку жизнь. Ну или жуткая пародия на нее, словно рожденная в воспаленном сознании отъявленного безумца. Множество знакомых уже слизняков, самых разных размеров, стрекотали, копошились, дрались, смердели и спаривались, свиваясь в уродливые комки. До ближайших было от силы сорок саженей. Дохлые, полуживые, живые и издыхающие вперемешку. Живые жрали мертвых и умирающих, выхватывая круглыми пастями здоровенные слизистые куски. Время от времени твари сбивались в стаи по паре десятков рыл, ручейками утекали в лес и возвращались обратно, притаскивая падаль, обезображенную Черным ветром. Трупы, ясное дело, трахали и съедали в случайном порядке. А еще среди слизней затесалось десятка полтора обычных на вид животин — олени, лоси и несколько кабанов. Животные бесцельно слонялись по поляне и убегать не спешили, будто находясь под действием дурмана или приворотного колдовства.
В самом центре выжженной Гниловеем поляны ворочалась с боку на бок огромная, безлапая, раза в четыре крупнее прочих, страшная тварь, больше похожая на надувшийся кожаный мешок. Чудище содрогалось в конвульсиях и тяжело крутило уродской башкой, прочие слизняки увивались вокруг, привлеченные гнойной жижей, обильно сочащейся из многочисленных пор в туше огромной зверюги. Они пихались, кусались, рвали друг друга зубами, визжали и припадали пастями к густой зеленоватой бурде. Самые ловкие забирались верхом, совокуплялись с тварью и падали наземь, суча тонкими лапами. Из-под брюха отвратительного кожаного мешка выползала длинная, изгибающаяся кишка и втыкалась счастливцу в бок или в спину. Одновременно на привязи у твари находились с десяток дергающихся марионеток. Спустя несколько минут кишка отпадала, и слизень отползал, нетвердо держась на ногах, а на его место уже стремились еще и еще. От поганого зрелища к горлу подступал кислый рвотный комок.
— Срань Господня, — снова прошептал расположившийся рядом Захар. — Не, ну это уже перебор, я много какого насмотрелся по службе дерьма, но чтобы так…
— Миленько. — Рух шумно сглотнул. — Помнишь, я обещался уйти? Вот теперь точно пора. Сколько их тут, сотен пять?
— Да поменьше, — возразил Безнос. — Рыл двести, скорее всего, только нам от этого не легче совсем. А вы чего притихли, профессор?
— Что? Вы меня? — Вересаев вышел из ступора, в который впал, едва они расположились в березняке. Сначала хотели не брать в разведку его, но Франц Ильич умолял слезно, да и кто бы смог оценить обстановку лучше него?
— Вас, конечно, — подтвердил Захар. — Других профессоров че-то тут нет.
— Это удивительно, удивительно, — горячо зашептал Вересаев. — Немыслимо. Настолько редкое зрелище, и мне повезло… Нам повезло. Это несомненный Нарыв. Наука понятия не имеет, как они образуются. Это как… как… — он на мгновение задумался. — Не знаю, как объяснить…
— Как дуракам, — любезно подсказал Рух.
— Дуракам, да. — Профессор виновато улыбнулся. — Считается, что наш мир соприкасается со множеством других, и порой, под действием неясных причин, в ином мире образуется своеобразный пузырь, захватывающий местный ландшафт, флору и фауну. Потом этот пузырь перетекает в соседний мир и лопается, выплескивая содержимое, что сопровождается Гниловеем и магической вспышкой. Чаще всего все содержимое погибает, но, как мы можем убедиться воочию, не всегда. Я до сих пор не могу поверить. Сколько бесценного научного материала!
— На кой хрен вам этот материал, если мы все умрем? — фыркнул Бучила. — Эти милые зверушки довольно злобные, как мне показалось. Может, и ошибаюсь, но предчувствия у меня крайне паршивые. Я, конечно, не шибко образованием наделен, но сдается мне, блядям этим потребуется уйма жратвы, и тут поблизости настоящая, мать ее, скатерть-самобранка раскинута — Вышний Волочек называется. Сколько там народу, тыщ десять? Как раз хватит перекусить, а дальше Бологое, Окуловка, Крестцы и на Новгород прямая дорога.
— Думаешь, на столицу пойдут? — закусил губу Захар.
— А куда еще? Можно к московитам, но до Твери восемьдесят верст пустых лесов и болот, а в сторону Новгорода село на селе. Тварищи, по всему заметно, не особо мозговитые, ну навроде нас с тобой, а оттого так же скумекают. Посидят-посидят в пятне своем и отправятся куда посытней, уже сейчас по окрестностям шарятся, скоро поймут, что тут ловить нечего. Ты глянь, как плодятся. Еб твою мать…
