Было заметно, что Фома умирает, резко похудевшее, осунувшееся лицо покрылось сизыми пятнами и приняло землистый оттенок, глаза ввалились, сухая кожа туго обтянула острые скулы.
— А вдруг нет? — возразил барон. — Я тогда Клопа позову, он будет в восторге. Такого экземпляра в его коллекции еще не было!
— На месте стой, — глухо сказал Захар, не сводя тяжелого взгляда с Фомы. — Не надо лекаря, а профессору я тем более Фому не отдам. Еще не хватало, чтобы его как диковину какую студентам показывали и опыты всякие ставили. Не будет того.
Безнос медленно потащил пистоль из кобуры. Фома ворковал с бревном, и на лице у него играла юродивая, кривая улыбка. Он был наедине с дочерью, и больше не было ничего. Деревяха выпускала новые черные корни, они, словно змеи, осторожно шарили по Фоме, замирали, извивались, оплетали и жадно впивались в мягкую плоть. Фома улыбался… Захар выстрелил.
— Сожгите на клят, — велел Безнос, прервав опустившуюся мертвую тишину. Сотника качнуло, он пошел прочь странной, дерганой походкой, и тут неподалеку послышались новые крики и хай
— Да ничего ты не сделаешь, ведьма! — проорал ротный лекарь Осип Плясец. — Силенка-то есть? Сжигальщица херова!
Рух завернул за остатки полусгнившей избы и едва не сбил спешившего навстречу Осипа.
— Эй-эй, полегче. — Лекарь выставил руки. — А, это ты, вурдалак? Иди, там ведьма очнулась твоя.
— Ругается? — обрадовался Бучила.
— Аки собака лает, — подтвердил Осип. — Раз гавкает, значит, не помрет, я свое дело сделал. Злющая, спасу нет. А я чем перед ней виноват? Холил-лелеял, мазей и бинтов казенных море извел. А она ерепенится, в угли обещалась оборотить.
— Шутит поди, — неуверенно предположил Рух.
— Может, и так, — согласился Осип. — А я все одно к ней больше не подойду, пущай сама себе раны промывает и повязки меняет. Видали какая?
И он пошел своей дорогой, жалуясь на несчастную долю, проруху-судьбу и неблагодарных, дурно воспитанных ведьм.
Карета профессора Вересаева, временно оккупированная раненой ведьмой, стояла в центре деревни. Грустный кучер Еремей обихаживал лошадей и поглядывал волком. Бучила подошел и галантно постучался в украшенную гербом дверь.
— Пошел вон! — послышался слабый голос ведьмы. — Пошел вон, пока жив!
— Я как бы просто проведать хотел, — усмехнулся Бучила. — Ты не в настроении, что ли?
— Упырь? — Ольга тут же смягчилась. — Прости, обозналась. Ходят тут всякие… Заходи.
Рух открыл дверь, в лицо ударил стойкий запах лекарств и свернувшейся крови. На мягком, обитом кожей сиденье лежала бледная как смерть колдунья. Кожа туго обтянула скулы, под сверкающими глазищами залегли черные тени, губы превратились в едва заметную полосу. Пол устилали осколки давленых аптекарских пузырьков и окровавленные бинты.
— Живая? — Рух залез внутрь и уселся напротив. Карета плавно качнулась.
— Да что мне сделается, я же как кошка, — небрежно отмахнулась Ольга, муркнула и тут же поморщилась. — Ай, больно.
— Осип сказал, ребра сломаны и рука. — Сравнение с кошкой подошло идеально, на колдуньях все заживает удивительно быстро. Почти так же, как на раненых упырях.
— Осип хам и негодяй, — заявила ведьма и неуклюже показала правую руку, туго перемотанную от запястья до плеча и закрепленную кусками подгнившей доски. — Обращался с моим великолепием как с уличной девкой. Сюда посмотри. — Она указала на свой некогда шикарный охотничий костюм, превратившийся в грязные, изляпанные кровью лохмотья. — Представляешь, ножом покромсал, а одежка, между прочим, заказана у лучших новгородских портных. Чертова уйма чертовых денег!
— Сейчас до костюмчика разве? — примирительно спросил Рух. — Костюмчик дело наживное.
— Ну тебе-то конечно, надел любую рванину и горя не знай, — скорчилась ведьма и тут же сменила тему: — Нет, ну ты видел, как я тварям подпалила хвосты? Хо-хо!
— Имел честь наблюдать, — кивнул Рух. — Красивая работа, сударыня.
— Это еще что, — слабо улыбнулась колдунья. — Малая толика моих невинных умений. Ладно, достаточно обо мне, а то зазнаюсь, тут все гудят про Нарыв. Правда иль нет?
— Истинный крест, — побожился Бучила. — Мы только оттуда, гарь размером с версту, лес вывален и тварями кишит. Рыл триста и новых рожают, что твоя лягушка мечет икру. И с ними Матка, огромная, страшная тварь.
— Господи, Нарыв. — Ольга откинулась на сиденье. — Уму непостижимо. Знаешь, упырь, я до этого проклинала день, в который меня угораздило попасть в ваше вонючее, навозное захолустье, но теперь… Теперь понимаю, что сюда меня привело само Провидение. Могла ли я предполагать, что когда-то увижу Нарыв? Вся моя чертова жизнь, все мои беды стоили того.
— Сговорились, что ли? — удивился Бучила. — Профессор там тоже от радости молоденьким козликом прыгает. Еле удержали, чтобы в Нарыв не сбежал.
