— Пф, я всех вас переживу и на могилках станцую, — фыркнула ведьма. — Па-адумаешь, парочка переломов, экий пустяк. Я после Псковской осады с тремя пулями в брюхе вернулась, рубленой раной головы и спиной, прогоревшей до самых костей. Ничего, отлежалась, как на собаке все заросло. К утру буду свежа, прекрасна и сбрызнута розовой водой. Единственное, — Ольга лукаво прищурилась. — Мне нужен мужчина. Всего одна жаркая ночь.
— Ну это, помогу чем смогу. — Рух немного смутился и принялся расстегивать верхнюю пуговицу. — Помочь даме, попавшей в беду, первейшая обязанность рыцаря.
— Ты совсем, что ли, дурак? — ужаснулась Ольга. — И не вздумай даже! Морду свою в зеркале видел? Барончика мне молоденького веди. Каков нахал!
— Да и пошла ты… — Рух задом полез из кареты. Следом просвистела брошенная перчатка. — Я как лучше хотел…
— Не надо тут ничего хотеть! — крикнула ведьма. — Нашелся герой-любовник. Барончика позови. И захвати у меня в седельной сумке бутылку вина.
— Я те посыльным не нанимался, — огрызнулся Бучила и с грохотом захлопнул дверь. Посыльным он, конечно, не нанимался, но без проклятой ведьмы завтра не обойтись. Поэтому он тяжко вздохнул и потопал за Сашкой Краевским и за вином…
Ночь миновала неспокойная, тревожная, злая. Алое, искромсанное Нарывом небо потускнело и налилось чернотой. Скверня, выросшая размерами с блюдо, хищно скалилась из дымчатых облаков, уродливые жилы, опутавшие ночное светило, двигались и пульсировали, а может, это только казалось. Люди не спали, а кто и пытался, проваливался в кошмары и просыпался с криками, не понимая, где он и как сюда угодил. У большинства раскалывалась голова, многим чудились тени и голоса. Из близкого леса доносились протяжные, тоскливые крики, переходящие в клекот и свист. После полуночи вокруг деревни принялся шастать кто-то крупненький, воняющий падалью, мокрой шкурой и прошлогодней листвой. Рычал, вздыхал, томно поскуливал, но в гости так и не решился зайти. Рух пытался высмотреть непрошеного соседа, но даже вурдалачье зрение было не в силах разогнать кромешный, вихрями клубящийся мрак. Он лишь пару раз разглядел размытые очертания громадной, бесформенной туши, слонявшейся туда и сюда. Потом нестерпимо заломило глаза, и наблюдение пришлось прекратить. Захар строго-настрого запретил разжигать огонь, чтобы на пламя не тянулась всякая мразь и люди ужинали сухарями и солониной. Бучила вовсе не ужинал. Спасибочки, сыт. Рана в груди о себе не напоминала. Ну дырка и дырка, не первая и не последняя. Рух забился в какую-то ямину, бывший погреб, видать, и коротал время за бутылочкой неплохого французского арманьяка, злодейски стыренного из личных запасов маркизы Илецкой. Ведьма прекрасно подготовилась к конной прогулке, забив сумки хлебом, алкоголем и колбасой. В карете, где уединились голубки, было тихо, лишь изредка слышался мелодичный женский смех и время от времени повозка начинала чуть заметно покачиваться. Барон Краевский трудился на славу. Эх, молодость, молодость…
Часа в четыре со всех сторон пополз зыбкий зеленоватый туман, едва заметно светящийся в темноте, и брошенная деревенька на взгорке превратилась в крохотный островок. Туман медленно поднялся наверх и затопил гнилые избушки, оказавшись неожиданно теплым, пахнущим гнилыми яблоками и плесенью. Он обжигал открытые участки тела, оставляя россыпи мелких, нестерпимо чесавшихся волдырей.
И с рассветом легче не стало. Едва посерело, Захар поднял отряд в ружье. Два десятка уставших, не выспавшихся, злых егерей, несчастный упырь и тяжелая артиллерия в лице чудесным образом выздоровевшей Ольги Илецкой. Ну как чудесным… На выбравшегося из кареты Сашку Краевского было страшно глядеть — похудевшего, изможденного, осунувшегося и постаревшего. Цена возвращения ведьмы в строй. Ольга была похожа на объевшуюся сметаной наглую кошку. Сломанная рука не срослась, но в остальном колдунья была свежа и прекрасна. Солдаты тихонько посмеивались, поглядывая на едва переставляющего ноги барона, шептались: «заездила барыня», «вот повезло», «горячая баба»… Блаженны несведущие… Во время любовных утех ведьма залечивала раны молодой Сашкиной жизнью. Тянула потихоньку, умеючи, а он ничегошеньки даже не понял. Та ночь отняла у Краевского лет десять от отмеренного ему Господом срока, но кому в тот момент было до этого дело, когда на кону стояли сотни и тысячи жизней. Барон, едва державшийся на ногах, еще и чуть не расплакался, когда Захар отказался взять его на охоту за Маткой, и смирился, лишь когда Безнос назначил его командующим крохотным гарнизоном, оставшимся в деревеньке. Гарнизону было велено ждать, и каждый в то хмурое утро думал, что вернется именно он. И многие ошибались…
