Сырое, промозглое утро уже уступало место деловой суете. Прогромыхал первый трамвай, набитый ранними пассажирами. Зацокали по брусчатке копыта – извозчики спешили занять выгодные точки.
По тротуарам, переступая через лужи, торопились по своим делам чиновники, приказчики, дамы с ридикюлями. Похоже, под утро случился дождь и женщинам приходилось поднимать край юбок, чтоб не намочить подол.
Ароматы доносящиеся со всех сторон, смешивались между собой, создавая непередаваемое сочетание: свежая выпечка из булочных немецких кондитерских, дорогой парфюм от проходящих мимо дам, крепкий кофе из трактиров, сырость каналов и едва уловимый «аромат» конского навоза.
Тьфу ты! Опять чертовы запахи. Испытание какое-то просто! Сейчас как обживусь, нужно будет поговорить с Григорием насчёт какого-нибудь башковитого доктора. Может, капли назначит? Иначе я умом тронусь, нюхать на каждом шагу, чем пахнет Петербург.
А еще меня вдруг посетила неожиданная и очень странная мысль. Что, если мои выводы насчет хренового попадания в прошлое были слишком скорыми? Сейчас, например, вдруг начало казаться, что на самом деле я нахожусь на своём месте. Именно тут мне и надлежит быть.
До Сенной пришлось пилить долго. Навскидку, кажется, я прошёл километра три, не меньше. Дорогу спросил у прохожих. Была мыслишка завернуть в любую другую лавку, поближе, но перед глазами сразу вставало злое лицо Дуняши.
Сдаётся мне, она при Григории как его личная овчарка. Принесу товар не от купца Мефодьева, тетка в раз это учует. А лаяться с ней сейчас будет очень неразумно. Судя по тому, как Распутин себя с тёткой ведет, Дуняша пользуется его уважением.
Рынок на Сенной встретил меня оглушительным гомоном, толчеей. Народу было много. Настолько много, что я даже удивился.
Лавку купца Мефодьева пришлось поискать. Нужную мне вывеску обнаружил только после непродолжительного скитания в толчее покупателей.
Я открыл дверь, проскользнул внутрь и подошел к прилавку, заваленному кругами вощёной бумаги и деревянными мисками. За спиной у продавщицы стояли полки, с чаем, сахаром и прочей бакалейной ерундой.
Торговка, пухлая женщина с землистым лицом и потрескавшимися губами, сидела на табурете, лениво обмахиваясь сомнительного вида фартуком. Основная сомнительность заключалась в его чистоте. Когда-то давно он был белым, но сейчас больше напоминал серость, по которой наляпали жирных пятен.
– Масла полфунта, – сказал я, стараясь не вдыхать резкий запах прогорклого жира, исходивший от одежды торговки. – Потом еще чаю четверть фунта и сахара фунт.
Тетка, кряхтя, поднялась с табурета и полезла на полки за бакалеей. Затем наклонилась, достала из-под прилавка большой круг масла, завернутый в промасленную бумагу, развернула его, отхватила ножом кусок и шлепнула его на весы. Стрелка дрогнула, остановившись чуть ниже отметки.
– Сойдет и так, – буркнула она, не глядя, попутно отрывая кусок бумаги для упаковки.
– Дайте по весу, – я ткнул пальцем в недовес. – Или скиньте копейку.
Тетка выразительно хмыкнула, намекая тем самым, что именно она думает по поводу всяких стоумовых покупателей, но добавила крохотный кусочек. Потом, причмокивая похожими на вареники губами, завернула покупку, а я тем временем разглядывал ее руки – пальцы, покрытые застарелыми желтыми пятнами, будто пропитанные маслом насквозь.
Мда уж… А ведь антибиотиков еще нет. Вот так траванешься, не дай бог, из-за отсутствия санитарии, двинешь кони на ровном месте.
– Тридцать копеек, – протянула она сверток. – Чай и сахар сразу по весу упакованы, вот цена. За них отдельно платить.
Я отсчитал монеты, сложив в голове стоимость масла и остальных продуктов, но, передавая деньги, «случайно» уронил одну монетку через прилавок.
Пока тетка наклонялась, чтобы поднять, быстро сунул несколько копеек из ее медяков, лежащих на прилавке, в карман. Они мне, конечно, не сказать, чтоб очень были нужны, но во-первых, хотелось наказать вредную бабу, а во-вторых, во всех случаях, где можно что-то украсть, во мне прямо начинался нестерпимый зуд. Такое чувство, что настоящий Ванька-воришка брал бразды правления в свои руки.
– Сдачи не надо, – сказал я сладким голосом, когда она выпрямилась.
Тётка кивнула, даже не проверив мелочёвку, лежащую на прилавке, и я, сунув сверток с маслом, чай и сахар в корзину, поспешил прочь, чувствуя, как в груди разливается знакомое тепло из-за удачно сложившейся махинации.
Деньги еще оставались, было искушение их потратить, например, на что-нибудь из еды лично для себя, но злобный голос Дуняши буквально бубнил мне в ухо, напоминая, что сдачу нужно вернуть всю!
Вообще, честно говоря, я как порядочный человек собирался отправиться в обратный путь, однако в этот момент… увидел его.
У лотка с газетами стоял господин. Дорогое, но неброское суконное пальто, в руке – пухлый портфель из отличной кожи, лица не видно из-за головного убора.
Он выбирал свежий номер «Нового времени», попутно разговаривая с продавцом. Расплатившись с газетчиком, мужчина небрежно сунул толстый бумажник в боковой карман пальто.