Ольга Валериановна толкнула дверь в комнату Распутина и вошла, но не закрыла створку плотно. Я замер, прислушиваясь.
Через пару мгновений из комнаты донесся протяжный, хриплый стон. Видимо, Распутин пришел в себя от шума или присутствия постороннего. Ну или, как вариант, графиня просто его разбудила. Удивительная женщина. Мне казалось, Гришка не откроет глаз, даже если Первая Мировая начнется на год раньше, а вот, поди ж ты, вроде бы ожил.
Затем послышался голос Распутина – сиплый, все еще тяжелый от выпитого, но наполненный каким-то неожиданным, отчаянным чувством.
– Ольга… Валериановна… Ты?.. Пришла?.. Ангел мой… – бормотал он.
Я не видел, что происходит внутри, но слышал шорох дорогой ткани. Палей, очевидно, или подошла к кровати, или отошла от нее.
– Да, Григорий Ефимович, это я, – ее голос звучал ровно, но в нем чувствовались нотки нетерпения. – Мне срочно нужно было поговорить с вами… После вашего письма ситуация будто стала еще хуже. Я встретила сегодня…
– Письмо… да… – Распутин снова застонал, перебив Ольгу Валериановну, затем послышался скрип кровати. Похоже, Гришка пытался встать. – Ольга… свет очей моих… Я все для тебя сделаю… Слышишь? Все! Только скажи… что хочешь… Хочешь, к Ихним ногам припаду? За тебя попрошу! Я… я люблю тебя… Слышишь? Люблю! Как никого не любил… никогда… Жизни за тебя не пожалею… Без тебя… все не мило… Подойди… Дай руку… В ногах буду валяться…
Голос «старца» срывался, в нем звучали пьяные, сентиментальные, но оттого не менее унизительные ноты человека, потерявшего всякое достоинство перед объектом своей страсти.
«Пророк», доверенное лицо Императрицы, судя по умоляющим ноткам, звучавшим в его словах, был готов выпрашивать благосклонности этой женщины.
Наступила короткая, напряженная пауза. Я слышал только тяжелое, прерывистое дыхание Распутина и тихий шорох платья Палей. Видимо она отступила еще дальше от Гришки или даже пыталась оттолкнуть его. Рассмотреть, что там творится, мешала прикрытая дверь.
Потом раздался ее голос – холодный, как зимний ветер с Невы, хотя и тщательно облаченный в слова показной заботы.
– Григорий Ефимович, вам нужно отдохнуть. Вы очень устали, вы не в себе сейчас. Зря я, наверное, не послушала вашей помощницы… И… Не говорите так… Это вопиюще нарушает все приличия. Мы обязательно побеседуем, но позже. Завтра, когда вам станет лучше. А сейчас спите, вам требуется покой. Не нужно вставать, лягте, пожалуйста.
В ее голосе не было ни капли ответного чувства, ни жалости, ни даже простого человеческого тепла. Только холодный расчет и плохо скрываемое нетерпение, возможно, даже брезгливость.
Она, видимо, поняла, что Распутин конкретно пьян, и теперь старалась уйти от неприятного разговора, отложить его до более удобного момента. Графиня явно хотела покинуть «старца» поскорее.
– Вот дрянь… – Тихо прошипела за моей спиной Дуняша.
Она, как и я, притихла в коридоре, старательно подслушивая разговор Распутина с Палей. Если это можно, конечно, назвать разговором. Причем фурию настолько волновало происходящее в комнате, что она даже не обратила внимания на мое присутствие.
– Ужо сколько я ему говорила, разве ж можно с такой-то связываться. Это тебе не просто фрейлина или барыня какая. Это – жена Великого Князя. Нет, он опять за свое… И эта… Ходит и ходит… Ходит и ходит… Дразнит его, как голодного кобеля куском мяса.
Наверное, Дуняша говорила это все для меня, чтоб высказаться. И, наверное, она ждала какой-то реакции. Поддержки, может быть. Но я промолчал. Во мне происходили слегка непривычные для меня процессы.
Неприязнь к самой ситуации смешалась с каким-то странным импульсом вмешаться, прекратить эту унизительную сцену. Не столько ради Палей, сколько из-за общей гнусности происходящего. И это странно. Никогда не замечал в себе моралиста. Особенно в отношении других людей. Пусть каждый делает, что хочет. Это – их дело.
Однако в данный момент я вдруг понял – не могу остаться в стороне. Дуняша права. Лезть с признаниями к супруге Великого Князя крайне опасно и чревато последствиями. Чего бы там Палей не хотела от Гришки, уверен, дальше разговора она точно не пойдёт. А если он будет настойчиво искать ее расположения, дело вообще может закончиться, весьма хреново.
Поэтому я решительно толкнул полуоткрытую дверь комнаты и шагнул внутрь.
– Прошу прощения, ваша светлость, – сказал как можно более нейтрально, но громко. При этом намеренно встал так, чтобы оказаться между Палей и кроватью Распутина. – Григорию Ефимовичу и впрямь нехорошо. Дуняша волнуется, послала узнать, не нужно ли чего. Да и поздно уже, вам одной возвращаться… Может, проводить вас? Батюшке сейчас покой нужен.
Мое внезапное появление застало обоих врасплох. Распутин, все еще пытавшийся приподняться, замер и уставился на меня мутным, непонимающим взглядом. Палей вздрогнула, но тут же овладела собой. На ее лице мелькнуло что-то вроде облегчения, смешанного с легким раздражением от моего вторжения.
Она бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд.