– Да… да, вы правы, – сказала Ольга Валериановна твердо, явно ухватившись за предложенную возможность уйти, – Григорию Ефимовичу действительно нужен отдых. Я зайду завтра.
Она повернулась к Распутину:
– Спите, Григорий Ефимович. Поправляйтесь.
Не дожидаясь ответа, Палей быстро направилась к выходу. Ее соболя легко коснулись моего рукава, когда она проходила мимо.
– Благодарю вас, юноша, – бросила она на ходу, не оборачиваясь. – Провожать не нужно.
Ольга Валериановна с гордо поднятой головой удалилась из комнаты и через секунду уже хлопнула входная дверь.
Я остался в комнате с Распутиным. Он все так же сидел на кровати, только теперь смотрел на меня с пьяной обидой.
– Ты… чего влез? Зачем… прогнал ее? Ангела моего… – пробормотал Гришка, но сил на гнев у него уже не было. Он откинулся на подушки и снова застонал, схватившись за голову.
Я молча вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.
Ощущение мерзости никуда не исчезло.
Один – могущественный «старец» – унижается, ползает у ног женщины, теряя последние остатки самоуважения. Другая – аристократка, ищущая его протекции, – хладнокровно этим пользуется, играя на его чувствах, готовая сбежать при первой возможности. Как-то неправильно это все.
Наутро меня разбудил не свет из мутного оконца, а низкий, протяжный стон, доносившийся из комнаты Распутина… Стон человека, которому очень, очень плохо.
– Оооох, ма-ать-перемать… голова-то, головушка… – голос был хриплым, надтреснутым.
Я сполз с тюфяка, поднялся на ноги и осторожно выглянул в коридор.
Через приоткрытую дверь комнаты виднелся Григорий Ефимович. Он сидел на краю своей кровати, сгорбившись, обхватив тяжелую голову обеими руками. Волосы его спутались, борода была всклокочена, лицо выглядело бледным, с зеленоватым оттенком. Под глазами залегли темные круги. Вид у «старца» был жалкий.
– Григорий Ефимыч, проснулись? – тихонько позвал я, входя в комнату.
Распутин вздрогнул от моего голоса и медленно, будто ему это причиняло невыносимую боль, поднял голову. Глаза его были мутными, красными от лопнувших сосудов. Он долго фокусировал на мне взгляд, словно не мог понять, кто это вообще перед ним.
– Ты… это кто ж… – прохрипел он, морщась то ли от света из окна, то ли от звуков своего же голоса.
– Ванька я, Григорий Ефимович. Ванька.
– А… Ванька… – Распутин снова поморщился, закрыв на мгновение глаза. – Голова… Голова-то как чугунный котел… трещит вся… Ох, грехи наши тяжкие…
Тут в комнату влетела Дуняша. В руках она несла большую фаянсовую кружку, от которой шел резкий запах то ли огуречного рассола, то ли кваса с какими-то травами. Жидкость в кружке выглядела крайне сомнительно. Особенно ее зеленовато-коричневый цвет.
– На, пей! Живо! – скомандовала она тоном, не терпящим возражений, поднося кружку прямо к лицу «старца». – Тяжесть прогонит! Исцелись, болящий!
Распутин скорчил гримасу, глядя на подозрительное зелье с явным отвращением, но послушно взял кружку дрожащими руками и начал пить большими, жадными глотками, давясь и отдуваясь. Уничтожив «лекарство», он шумно выдохнул и с силой потер лоб.
– Ух… отрава… но вроде полегче чуток… – Гришка снова тяжело вздохнул и обвел комнату мутным взглядом. – А скажи-ка мне, Дуняша… Как я… как я вчерась домой-то попал? Последнее, что помню – кабак этот… поганый… и господа эти…
Он замолчал, пытаясь вспомнить.
– Как попал? – Дуняша всплеснула руками, – Ванька тебя приволок! На своем горбу, можно сказать! – она ткнула в меня пальцем. – Еле живого притащил! Бледный как смерть был, и двух слов связать не мог! Опять с этими извергами своими, прости Господи, кутил до непотребства! Опять, поди, про «Сашку» да про «Мамашку» орал на весь кабак, что они тебе во всем потакают, да что денег у тебя куры не клюют! Ты ж как глаза свои зальешь, так одно по одному хвалишься. Стыдоба!
Распутин при этих словах Дуняши заметно побледнел еще сильнее. Он съежился, словно от удара.
– Я… что говорил? Про… про Них? Опять? – в голосе его прозвучал неподдельный страх.
– Да все то же, что и всегда, как напьешься до поросячьего визга! А то будто в первый раз такое. – не унималась Дуняша, но уже чуть тише, скорее с горечью, чем со злостью. – Что царица тебе все дозволяет, что слова твоего боятся, что без тебя шагу ступить не могут… Ох, Григорий Ефимович, доболтаешься ты когда-нибудь! Язык твой – враг твой!
Гришка закрыл лицо руками, плечи его опустились.
– Грех… Ох, грех-то какой… Искушение… Бес попутал… Господи, прости меня, грешного… – бормотал он сквозь пальцы.
Потом «старец» медленно опустил руки и посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. В его помутневших глазах мелькнуло что-то похожее на ясность.
– Спасибо, Ванька, – сказал он тихо, но твердо. – Вот уж спасибо тебе… Выручил. Спас от позора, можно сказать.
Я пожал плечами, чувствуя себя неловко под его пристальным взглядом.
– Да ладно, Григорий Ефимович… Чего уж там…