В лицо ударил плотный туман табачного дыма, смешанного с запахом алкоголя, духов и жареного мяса. Зал был набит битком. На небольшой сцене надрывались цыгане, кто-то плясал в центре зала, официанты сновали между столиками, заставленными бутылками и закусками. Я принялся проталкиваться сквозь галдящую толпу, выискивая глазами знакомую фигуру.
И нашел. В дальнем углу, за большим столом, на котором виднелись тарелки с остатками еды и пустая тара из-под алкоголя, сидел он. Распутин.
Гришку окружала шумная компания, в которой я сразу заметил того самого молодого офицер, который увез его из дома.
Распутин был в полном, как говорится, стопроцентном угаре.
Рубаха его отчего-то оказалась расстегнута чуть ли не до пупа. Волосы всклокочены, лицо красное, глаза мутные, но при этом взгляд «святого старца» горел лихорадочным блеском. Он что-то громко вещал, размахивая руками. Потом грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули рюмки, и залился громовым хохотом.
Внезапно Гришка полез в карман, вытащил оттуда толстую пачку денег, с показной небрежностью отделил нехилое количество крупных ассигнаций и швырнул их в сторону музыкантов.
– Гуляй, рванина! Играй веселей! Гришка платит! – заорал он, перекрикивая шум.
Деньги взлетели в воздух, осыпаясь на пол, на столы, на посетителей, которые сидели неподалёку. Несколько человек кинулись их подбирать под одобрительный гул и смех сотрапезников Распутина.
На этом сольное выступление Григория Ефимыча не закончилось. Он снова повернулся к своей компании, налил себе полный стакан водки, залпом выпил, а затем, обведя окружающих мутным взглядом, пьяно и хвастливо проорал, так что услышала, наверное, половина зала:
– Денег…
«Сашка»… Я сначала не понял, о ком идет речь, а когда сообразил, едва не выматерился вслух. Он назвал так императрицу Александру Федоровну. И-ди-от… Ну как ещё назвать?!
Запросто, по-свойски, с пьяной фамильярностью выкрикивать в кабаке свои не очень умные мысли об Императрице – такая себе идея. Уж тем более, называть ее Сашкой.
Я замер, наблюдая эту неприятную сцену и заодно соображая, как лучше поступить.
Вот он, Распутин, во всей красе – мужик, дорвавшийся до власти и денег, теряющий голову от вина и собственного влияния, способный на опасную болтовню. И мне нужно было как-то вытащить его из этого вертепа, пока он не наговорил или не натворил чего-то действительно непоправимого. Задание Дуняши внезапно показалось гораздо сложнее, чем казалось изначально.
Я смотрел на этот пьяный шабаш, и во мне боролись два противоречивых чувства. С одной стороны – омерзение, с другой – холодный расчет.
Омерзение, само собой, вызывал Гришка. Я все понимаю, человек, выросший на краю света, в деревне, оказался почти на самой вершине. Ясное дело, ему крышу подрывает, особенно по пьяни. Но даже при понимании ситуации, вот эти дешевые понты Распутина со стороны смотрелись отвратительно.
Холодный расчёт касался непосредственно меня и моего будущего, которое, как ни крути, связано с этим, прости Господи, «старцем».
В любом случае, ситуация вырисовывалась непростая.
Подойти и сказать «Пойдемте домой» этому буйствующему, потерявшему человеческий облик мужику? Бесполезно. Тем более его собутыльники, холеные господа, явно были заинтересованы в продолжении банкета и уж точно не собирались отпускать «святого старца», пока он был готов платить и болтать лишнее.
Однако выбора у меня не было. Оставить Гришку здесь – значило позволить ему натворить еще больше глупостей, которые могли бы рикошетом ударить и по моим планам. Собравшись с духом, я начал протискиваться к их столу. С пьяными людьми вообще сложно о чем-то договориться, а с теми, кто вошёл в раж, практически невозможно.
– Отец Григорий, – Оказавшись возле Распутина, я постарался перекричать шум, поэтому мне приходилось буквально не разговаривать, а орать. – Пора домой. Поздно уже, Дуняша волнуется очень.
Распутин повернулся, уставившись на меня мутным, расфокусированным взглядом. Узнал ли? Кажется, нет.
– А? Чего тебе? – промычал Григорий.
Ясно. И правда не узнал. Принял меня за какого-то левого человека.
Только я собрался пояснить «благочестивому старцу», что очень скоро, прямо буквально через пару стаканов, у него не останется ни блага, ни чести, как в наш и без того трудный диалог вмешался молодой офицер, сидевший рядом.
Он смерил меня ледяным, высокомерным взглядом с головы до ног, а потом через губу произнёс:
– Ты кто такой, шваль? Не видишь – старец отдыхает с приличными людьми? Пошел вон отсюда!
– Да-да, не мешай отцу Григорию! – поддакнул другой собутыльник, пузатый мужик лет тридцати, с лоснящимся как смазанный маслом блин лицом. – Кыш, оборванец!
Распутин непонимающе моргал, переводя взгляд с меня на своих компаньонов. Он по-прежнему не понимал, что за странная движуха происходит. Потом сурово свел брови и махнул на меня рукой: