Нэпманам, жившим одним днем, алкоголь и наркотики помогали выдерживать колоссальное давление общества и власти. Рабочим, в свою очередь, они скрашивали скромный быт и не менее скромный досуг, а также позволяли заглушить тяжелое ощущение, порожденное пропастью между провозглашенными властью целями и повседневной жизнью. Можно сказать, что, несмотря на общий экономический подъем в годы нэпа, все они пили от безысходности – одни не могли повлиять на зависший над ними дамоклов меч, другие – разорвать порочный круг собственной бедности.
Неотъемлемым атрибутом предпринимательской жизни стало пьянство: «Там кутеж, трещат трактиры. Все делишки бражные». В погоне за «угаром нэпа» деревня старалась не отставать от города.
Запрет на крепкие напитки, сохранявшийся с 1914 г., привел к широкому распространению самогоноварения и бутлегерства. Самогонку, ставшую главным крестьянским алкогольным напитком, называли «ханжа». Крепость «ханжи», как правило, составляла от 15 до 60 градусов, порой – до 80 градусов. Самогон пили практически все без исключения – мужчины и женщины, молодые и старые, коммунисты и беспартийные, рядовые работники и руководители. И пили, конечно же, не только по праздникам, но и в будни.
Политика власти в отношении алкоголя, как и многие другие аспекты нэпа, была довольно противоречивой. С самогоноварением и пьянством пытались бороться, однако результаты оставляли желать лучшего.
«К примеру, есть такие люди, даже гениальные, которые могли бы дать огромную пользу в нашем строительстве, но они заливают свой ум, свою способность вином и скрываются в недрах темных масс. Он не учился и учиться не хочет, так как занят особой профессией – алкоголем.
Раз это так, на почве этого будет царить рабство. Кулаки будут угнетать бедняков. Все горе, всю бедняцкую нужду будут заливать глаза вином. Что касается конкуренции, так это выходит так: бутылка русско-горькой стоит 1 руб. 75 коп., пуд хлеба – 1 руб. 20 коп., с пуда выходит 10 бутылок ханжи, процентов [градусов] приблизительно 35, такая конкуренция неподходящая в этой отрасли», – описывал ситуацию в деревне крестьянин Ф.И. Привалов из села Дмитриевское Щученской волости Кокчетавского уезда Акмолинской губернии 7 марта 1925 г. В том же году власти сдались и отменили запрет на крепкий алкоголь.
Рабочие, положение которых было немногим легче крестьянского, тоже налегали на спиртное. Уже к 1926 г. основной причиной прогула на промышленных предприятиях Москвы, Ленинграда и Урала стало пьянство.
Всеобщее пьянство порой доводило до того, что непьющим просто не доверяли. «Прилавок полон товара, а за прилавком сидит молодой хозяин, опустив голову на руку. Перед ним допитая бутылка и большой бокал, наполовину наполненный вином. Сверху плакат: “Лавка купца Толстосумова”. Рядом другая лавка, кооперативная. Приказчик в ней трезвый. Очевидцы рассказывали, что первая лавка привлекала людей больше: Толстосумов пьет – значит, человек душевный».
Производство алкогольной продукции в годы нэпа было прибыльным бизнесом, вследствие чего эта сфера показывала интенсивный рост. Если в 1923 г. было продано 0,8 млн ведер вина, настоек и наливок, то уже в следующем году, с расцветом нэпа – 4,1 млн ведер, в 1925 г. – 20,5 млн ведер. Не менее впечатляющие результаты демонстрировал слабый алкоголь. В 1922 г. было реализовано 8 млн ведер пива, а в 1925 – 31 млн ведер.
Повсеместно открывались пивные на любой вкус – от дорогих пивных ресторанов с изысканными закусками до темных и пропахших кислым пойлом пивнушек. В день, работая с пяти утра до семи часов вечера, пивная могла продать до 110 ведер пива, то есть примерно по четверти ведра на каждого посетителя.
Большинству этого вполне хватало, чтобы напиться до непотребного состояния. Причем среди посетителей пивных в годы нэпа встречались даже дети – ограничений на продажу пива еще не существовало.
Характерное воспоминание об этих заведениях остались в дневнике Корнея Чуковского:
