Наконец Сергей разыскал место засады, нашел стреляную гильзу. Рядом на камнях — свежие отметины пуль его АКМ. Следов крови нет. Подошел к краю скалы. Да, лучшего места для внезапного нападения не найти. По тропе он добирался сюда более получаса, так что у бандита предостаточно времени в запасе.
Сверху ему были видны, как на ладони, распластанные на земле чабаны, усердно целящиеся в небо, Саид, ничком лежащий на тропе… Надежно укрыться от пули удалось только ему, Еременко, — валун, как он теперь убедился, скрывал его полностью.
— Почему же ты не стрелял, подонок? — еще раз бросил он в пустоту. — Должен ты был стрелять, должен…
Ярость и ненависть овладели Али-Мухаммадом. Ненависть и ярость.
Понимая, насколько жалок и смешон он в своем гневе, едва не плача, Али все же изрыгал из себя проклятия — нескончаемые и все же бессильные исправить непоправимое.
Все было обдумано, все взвешено, как в меняльной лавке у саррафа, и вдруг — такой просчет. Он же шел совсем спокойно, этот гяур со шрамом на щеке, словно и не шел, а просто прогуливался, когда прицел остановился на его плече — точно на ключице, и Али плавно повел спусковой крючок… До выстрела оставалось меньше секунды, но тут этот сын шайтана исчез из поля зрения, будто его ветром сдуло, и единственное, что успел Али сделать, уже нажимая на спуск, — качнуть ствол в сторону царандоевца…
В следующий момент Али-Мухаммад ощутил, что держит как бы чужими, ничего не чувствующими пальцами… пустоту!
Винтовка, непонятным образом выбитая из рук, валялась по меньшей мере в двух шагах от него.
В конце концов до сознания Али-Мухаммада дошло, как это могло получиться: каким-то чудом сержант заметил его и, мало того, что сумел увернуться от пули, но вдобавок успел еще дать точную очередь в ответ. Она-то и вышибла из рук винтовку.
Руками, онемевшими от удара пули в винтовку, Али поднял упавшую с головы чалму. В нескольких местах материя была пробита навылет… И сразу вялыми, словно тряпичными, стали руки, а лоб повлажнел от холодной испарины. Да, стрелял этот русский как истинный воин!
Все это пронеслось в сознании Али-Мухаммада за столь короткое время, что с момента выстрела вряд ли минуло больше, чем полминуты. Но и полминуты — это очень много, когда все решают секунды. Проворно перемотав чалму, Али-Мухаммад на четвереньках подобрался к винтовке. И кровь отлила от сердца: ствол был явно деформирован, треснуло стекло прицела…
С лихорадочностью и поспешностью он принялся собирать обломки цевья. Оставить здесь хотя бы самую мелкую щепочку — значит дать в руки противнику весьма важную информацию.
— Не на того напали, — прохрипел он, убедившись, что собрано все до последней щепки, и, закинув рюкзак за плечи, осторожно глянул вниз.
Царандоевца он ранил, очень хорошо… Чабаны… о, чабаны лежали как бараны, он мог бы перестрелять их за полминуты… Из чего только? Русский успел юркнуть за камни. Впрочем, спрятался он не очень удачно, вон виднеется его сапог… А винтовки нет! Даже ножа нет! Вот ведь незадача! Только граната — единственная и последняя. Он отстегнул ее от туго пружинящего карабинчика, зацепленного за одно из колец на боевом поясе, и с напряженным, словно бы окаменевшим лицом замер, выжидая удобный момент. Теперь лишь граната, да, одна лишь граната могла обеспечить позарез ему нужный выигрыш во времени.
Сержанту наконец, должно быть, наскучила эта затянувшаяся игра в прятки. Он высунулся из-за камней и…
В мгновение ока выдернув чеку, Али что было силы метнул гранату. И в ту же секунду в голове у него отдалось, как эхо: «Поздно!» Взрыв, но что толку от этого взрыва?.. Только переполошившиеся чабаны накрыли головы полами халатов. Да, видно этот русский родился под счастливой звездой Муштари!..
Али схватил винтовку и, пригнувшись, отпрянул от края обрыва. Поправил лямки рюкзака, затем быстрым шагом, почти бегом, часто оглядываясь, устремился вверх по вьющейся, как размотанная лента чалмы, тропе.
У хрупкого мостика через пропасть он задержался. Глянул вниз, на белый крученый шнур вспененного потока, и с размаху швырнул в бездну ни на что не годную железяку, бывшую совсем недавно великолепной снайперской винтовкой. Следом в глубину полетело то, что осталось от цевья — горстка щепы.
Али уже занес было ногу, чтобы ступить на жердочки, изображавшие мост, но тут ему почудилось, что он слышит какой-то приглушенный звук. Он попятился назад и прислушался. Но тщетно — кроме едва доносящегося сюда шума потока, бьющегося о камни на дне пропасти, он ничего не услышал.
Вокруг, куда ни кинешь взгляд, громоздились горы, и такой же каменной, как эти гранитные исполины, казалась царившая вокруг тишина. И солнце большим раскаленным камнем висело прямо у него над головой.
