Сержанта одолевал голод, донимала боль от ушибов. Но все это было сущими пустяками в сравнении с желанием догнать и задержать врага. Догнать и задержать во что бы то ни стало.
Али он нашел на следующее утро в долине возле горной речки.
Разбудить его Еременко удалось не сразу. Но когда сощуренные от ярости глаза сержанта столкнулись с мутным, полубезумным взглядом проснувшегося наконец бандита, когда тот, уяснив в конце концов, кто перед ним, распластался по земле подыхающей жабой и предпринял попытку обхватить сапоги Сергея грязными пальцами с обломанными ногтями, гнев, не оставлявший Еременко ни на минуту все последние сутки, сменился презрением — уж больно жалок был беглец: оборван, грязен, с серым, изможденным лицом.
«Да и я, пожалуй, выгляжу не лучше…» — подумалось Сергею.
С чувством брезгливости посмотрел он на бандита и, гадливо сплюнув, направился к реке. Сбросив куртку, с удовольствием умылся холодной водой. Потом простирнул ее, изодранную, пропотевшую насквозь, оторвав предварительно грязный подворотничок и выдернув остатки ниток. Выжал, свернув в тугой жгут, и надел ее, влажную, приятно холодящую тело, застегнул на все сохранившиеся пуговицы и только после этого снова подошел к Али. Нагнувшись, с силой тряхнул его за плечо:
— Поднимайся! Твой последний намаз еще впереди!
Али встал на колени, втянул голову в плечи, будто в ожидании удара.
— Ну-ка, — Сергей пощелкал пальцами перед его носом, — золотишко-то где?
Али ничего не ответил, только глаза его моргали, словно дергались от тика.
— Ты мне дурочку не валяй! — Сергей повысил голос. Каратист задрипанный! Где ценности, говорю?
Али, лишившись дара речи, часто закивал: затем пополз вперед, к берегу. Возле большого валуна остановился, положил на него ладонь.
— Там? — спросил Сергей. — Под ним?
Вновь частые кивки.
— Ну так давай, поднимай камешек-то, чего ждешь? — скомандовал Еременко.
И тут он заметил в лице Али какую-то перемену. Отвалилась в испуге челюсть, застыл взгляд, устремленный теперь куда-то за спину Еременко, будто он увидел там что-то страшное.
«Очередная уловка? — пронеслось в голове у Еременко. — Напрасно… У меня автомат на взводе… С огнем шутишь, Али. В самом прямом смысле с огнем…»
Нет, это не было уловкой. Вот хрустнула галька, еще раз…
«Резко броситься вбок, предохранитель спустить…»
Сергей напружинил ноги, готовясь к прыжку, но его остановил смех… Откровенный, самоуверенный смех. Причем смеялся не один человек, много… И, обернувшись, он увидел их — шестерых, вышедших из кустарника — с автоматами и карабинами наперевес. Следом шагнули еще четверо. За ними еще…
Обтрепанная одежда и утомленные лица свидетельствовали о том, что людям этим пришлось перенести большие трудности.
Душманы!
В том, что перед ним именно душманы, у Еременко не было ни малейшего сомнения. Слишком много он их перевидал на своем коротком веку и никогда не спутает с чабанами и дехканами — добровольцами из отрядов защиты революции. Все у них, бандитов, было иным, все дышало хищным каким-то духом: в лицах — недоверие и вражда, в движениях — вкрадчивость и готовность напасть, в улыбке, если появится, — всегда что-то мрачное, не обещающее ничего хорошего.
«Да тут целая банда… — с тоской думал он, вглядываясь в лица неторопливо приближающихся бандитов. — Стрелять?.. Одного-то хоть положу?.. Вон того, жирного… Нет, — понял, — ни одного не положу — дернуться не дадут: оружие держат четко, стволами каждое движение отслеживают, сразу видно — обученные, обстрелянные, не в одном огне горевшие…»
Подошли, сорвали автомат с плеча, сняли ремень с подсумком; обшарив, подтолкнули к Али.
Посовещались между собой вполголоса. Кто из них старший, Еременко пока не мог понять — все держались на равных.
Что-то очень тихо спросили у Али. Тот также тихо ответил. До слуха Сергея донеслось лишь одно понятное слово, вернее, имя — «Карим».
«Одна шайка-лейка, точно; споются, — мучаясь от бессилия что-нибудь предпринять, подумал Еременко. — И чего я тебя, гада, там не кончил, на леднике… У вас-то ведь закон прост: убил, украл, удрал. И никаких церемоний. А мы с вами со всем почтением обходиться вынуждены. А в общем и понятно — правда за нами, и ее нам марать недозволено».
— Иди! — донеслось до него повелительно, и кто-то ткнул Сергея прикладом в поясницу. — Быстро шаг давай! Туда давай!
Еременко пожал плечами и, опустив голову, побрел, подталкиваемый штыком, в сторону кустов.
Продравшись через кустарник, снова вышли к речке. С валуна на валун перебрались на противоположный берег. Вдали Еременко увидел купол мечети, чуть позже — деревья, а между деревьями плоские крыши и глинобитные стены какого-то кишлака.
— Плохо дело, — сплюнул Еременко, — ох, плохо, братец…
— Плох, плох! — радостно засмеялись сзади, и кто-то похлопал его по плечу.
— Пух-пух! — изобразил этот остряк-самоучка пародию на выстрелы и зашелся в издевательском хохоте.
