Утром трава вокруг была рыжей, пожухлой от крови, затоптанной — душманы постарались унести всех своих, и убитых, и раненых. А днем снова началась перестрелка, но длилась она уже недолго — из Сенжит-доры — цветущей долины, примыкающей к горам, — подошло подкрепление, и басмачи спешно откатились в ущелье. Сорок душманов было убито в том последнем бою, восемь взято в плен.
Потом Мухаммад Мурад был направлен в Хост, там также провел пять месяцев — воевал с басмачами, восстанавливал взорванный кинотеатр, аэродром, в полосу которого врезались два самолета — и аэропорт не работал, — затем снова был призван в армию: добился-таки того, чтобы его опять поставили в строй, и его поставили, потому что Мухаммад Мурад упорен, а упорство — черта, которую в солдате принято уважать, упорный обязательно достигает цели… В армии Мухаммад Мурад опять воевал, распознавал различные душманские ловушки, захватывал оружие.
Бывает, иной человек на вид — такой благочинный, такой возвышенно-недоступный, что кажется: кроме молитв, Корана, коврика для намаза и Аллаха, он ничего и никого не знает, а что же касается оружия, то он в глаза его не видывал и слышать не слыхивал, даже не знает, что это такое, где приклад, где ствол и на какой крючок надо нажимать, а уж о том, чтобы взять винтовку в руки, и речи быть не может, это величайший грех, и лучше уж ему умереть, чем взяться за оружие.
Но Мухаммад Мурад знает — не умирает такой человек, даже когда в его доме производят обыск и в нише под полом находят два карабина, автомат, пистолет и изрядные запасы патронов, как это было с одним замаскированным «благочестивым» в Хосте, а с другим — в кишлаке Аюпхель. Мухаммад Мурад здорово научился распознавать таких «благочестивых»…
Случалось Мухаммаду Мураду и вызывать огонь на себя. Это было под Хостом, когда его группу на острозубой горной вершине окружили басмачи и солдаты почти сутки держали бой; когда кончились патроны, отбивались гранатами, а когда не стало гранат, вызвали на себя артиллерийский огонь. Вершину накрыло снарядами, она огрузла в дыму, в небеса полетело каменное крошево, какие-то тряпки, обломки оружия, рвалось буквально все, камни расцвечивал огонь, в нос лез кислый пороховой дух, рот забивало вонючим, плотным как вата дымом, застревающим на зубах, прилипающим к языку и нёбу, щеки и лоб посекло крошкой.
Когда обстрел прекратился — душманов не было, их будто валом смахнуло, уволокло куда-то вниз, в затени ущелья. И там, словно нечто мокрое, клейкое, размазало по камням.
Артиллеристы били точно — саму вершину не тронули, ни один снаряд не взорвался на позициях Мухаммада Мурада и его товарищей, все точно легли под вершину, на басмаческие окопчики.
Сейчас Мухаммад Мурад охраняет подступы к Кабулу. Место у него дачное, богатое, много деревьев и садов, над домами нависают кряжистые каменные карнизы, из поднебесья с шумом выплескивается вода — благодать, но благодать эта пока тревожная: в любую минуту тишина может быть взорвана выстрелами. Чтобы она не взорвалась, Мухаммад Мурад перекрыл все тропы и стежки, везде стоят посты; если пойдет свой человек, его пропустят, появится чужой — постараются разобраться, кто он и с какой целью находится в горах.
Только так пока можно обеспечить тишину Кабула — города, который Мухаммад Мурад любит и считает своим городом.
А Кабул, в свою очередь, тоже считает Мухаммада Мурада своим, ибо офицер-десантник — его подданный, его житель.
Когда проезжаешь по кабульской улице, то на перекрестках, как правило, видишь молчаливых людей, стоящих со скрещенными на груди руками. Рядом с ними заваленные на передок — оглобли узкими и длинными стволами смотрят в небо — тележки, у ног находятся весы и лежат тщательно распиленные, разложенные кучками дрова.
Дрова здесь дорогие, особенно зимой. В промозглую пору, с противной мокрядью, беспрестанно валящейся с небес, с пронзительными ветрами, приносящимися из недалеких ущелий, дрова бывают дороже хлеба.
Продают их сейрами. Сейр — это семь килограммов. Один сейр, если покупать у частного торговца, стоит семьдесят — восемьдесят афгани, и для иного бедняка непозволительной роскошью было разжигать каждый день огонь в своем очаге. Поэтому городские власти организовали кооператив, где дрова стоят дешевле, чем на рынке, вдвое, а то и втрое, и это уже спасение. Единственно что — времени только затратишь чуть побольше на то, чтобы добыть и привезти «муниципальные» дрова — в «дровяном» кооперативе почти всегда бывает очередь. Но разве в очереди дело?
Тридцатишестилетний Султан Мухаммад спокойно учительствовал в кишлаке недалеко от Логара и не думал о том, что ему когда-нибудь придется уходить оттуда. Но жизнь есть жизнь, повороты у нее сложные — иногда такое подбрасывает, что ни один писатель не в состоянии выдумать — просто садись и пиши. Но Султан Мухаммад не литератор — учитель, а жаль, что с учительским делом он не совмещает писательское. Впрочем, дело свое учительское он не променяет ни на какое другое и в случае выбора обязательно поставит его на первое место.
