День, когда мы повстречались, был пасмурным, с недалеких гор тянулись, словно бы срываясь с затупленных старых гребней, клочья облачной пены; рваные, неряшливые, липкие, они неслись низко, и казалось, солнце, синее небо, высь, в которой черными, но все-таки заметными точечками застыли звезды, вообще не существовали, исчезли они — вместо них остались противная мокрядь да холод, пробирающий до костей. Султан Мухаммад был одет в кадифу — серую теплую накидку, понизу украшенную орнаментом; пока мы сидели, следя за низкими неряшливыми облаками, ползущими по небу, он все время кутался в нее, но вот облака проползли — все до единого, их будто резаком отсекло, сквозь папиросную наволочь проглянуло солнце — вначале робкое, цыпушечье, а потом быстро набравшее силу, и Султан Мухаммад сбросил с себя кадифу, остался в пиджаке — подтянутый, сухой, с высокой юношеской фигурой.
Мы говорили о школе, о том, что стоит иному мальчишке научиться читать и писать там, в глубинке, в каком-нибудь горном кишлаке, куда в любую минуту может вкатиться душманская банда. Да, тут иному девятилетнему пацаненку надо обладать взрослым мужеством. А учителю, который знает, что если будет захвачен душманами, то ему отрубят голову и засунут в распоротый живот? Он какое должен иметь мужество?
Султан Мухаммад не раз сталкивался с душманами, был шесть раз ранен — один раз осколком мины, пять — пулями, ходил на грани, отделяющей бытие от небытия.
Однажды днем, при ясном солнце, без боязни встретить сопротивление, душманы напали на Логар, взяли его штурмом, смяв небольшую горстку людей, оттуда двинулись в район Бараки-Барак, где в ту пору работал Султан Мухаммад. Районный центр окружали высокие пшеничные поля — хлеб в тот год выдался обвальный, как никогда, колосья были тяжелыми, словно бы отлитыми из латуни, один к одному, убрать бы надо было тот хлеб, да не дали — душманы именно по пшенице подобрались ползком к самым дувалам, а затем разом поднялись и в полный рост пошли в атаку.
Был вечер, звонкий от гуда шмелей, жуков, прочих небесных тварей, где-то далеко, в безмятежной белесой дали собиралась безобидная летняя гроза. И эта безмятежная тишь была взорвана многоголосым разнобойным воплем душманов.
Недалеко от невысокого глинобитного здания районного партийного комитета находилась тюрьма, в ней был склад оружия. Комендант тюрьмы, человек хитрый, осторожный, улыбчивый, оказался гульбеддиновцем. Он выпустил заключенных — в основном уголовников да нескольких политических — сторонников короля Дауда, открыл им двери оружейных складов. Мятежная группа, ворвавшаяся в Бараки-Барак, получила подкрепление.
А противостояла этой группе лишь малая горстка людей.
К мятежной группе присоединились также любители пошуметь, напиться за чужой счет — похватали топоры, серпы, дубины, кричали что-то возбужденно, некоторые размахивали зелеными флажками, специально подчеркивая тем самым, что стали под знамя ислама. Зеленый цвет — цвет мусульманской веры.
В первые минуты бандитского вала, внезапно накатившегося на Бараки-Барак, было убито двадцать пять членов партии. Несколько человек — в том числе и Султан Мухаммад — сумели запереться в здании партийного комитета и начали отстреливаться. Но что они могли сделать?
На всю жизнь Султан Мухаммад, наверное, запомнил вкус пороха и дыма, звонкий цокот выщелкиваемых патронником пустых гильз. Патроны кончились очень скоро, а толпа, она все наседала, уже в двери ломилась — еще несколько минут, и все плохое и хорошее будет позади. Но как же хотелось жить, а не умирать. Ведь даже если соскользнул в ущелье и под ногами ничего, кроме пустоты, нет, все равно надо думать о жизни.
Вечер тем временем сгустился, появились длинные тени. И неожиданно стало тихо — звуки отступили куда-то, растворились, вечернее небо сделалось вдруг ясным, синим, приподнялось над землей, осветилось приметно, розово, словно заря сдвинула ночь в сторону и за вечером сразу же последовало утро. Султан Мухаммад спокойно подумал: «Это конец!» Через несколько минут его не станет — шансов на спасение нет ни одного. Наверное, такая тишь и такой райский розовый свет возникал перед каждым, кто умирал. Горло перехватило невидимой удавкой — жесткой, свитой из пружинистой стальной проволоки, в груди сделалось холодно, словно под рубашку сунули кусок льда. Этот несуществующий лед отрезвил Султана Мухаммада.
Все-таки надо попытаться. Он отщелкнул рожок автомата, посмотрел, сколько осталось патронов. Всего три или четыре маслянистых желтых стаканчика — пружина, к которой была прикручена длинная плоская пяточка, находилась совсем рядом. Султан Мухаммад до крови закусил губу.
