Звуки снова возникли — внизу начали высаживать прикладами дверь. Еще несколько минут — и душманы ворвутся в помещение, хлынут по лестнице вверх. Султан Мухаммад покосился на своих друзей, опять закусил нижнюю губу, почувствовал, как на подбородок скатилась тяжелая горячая капля, — друзей было не узнать: лица темные, измазанные копотью и грязью, глаза усталые, губы дрожат — каждый из них уже приготовился к последней своей минуте, каждый прикидывал, что сделал в этой жизни, и жалел, что мало сделал. Но все равно, сделанное остается — они уйдут, а их будут помнить на этой земле. Не эти, которые сейчас окружили здание, другие, кого здесь нет, а их большинство. Султан Мухаммад застонал — эх, патронов бы, патронов, — мотнул головой: жалей не жалей, патронов все равно не прибавится.
Когда лестница затрещала под напором чужих ног, Султан Мухаммад и его товарищи прыгнули сверху в беснующуюся толпу — людей кренило из стороны в сторону, большинство не знало друг друга, много было незнакомых — именно это они и решили использовать. Султан Мухаммад сбил с ног дюжего краснолицего горца в чалме, тот, падая, ухватил за халат горбоносого дехканина со старым кочевым ружьем, украшенным перламутровым орнаментом, дехканин вцепился еще в чью-то одежду — в общем, образовалась «куча-мала». Султан Мухаммад выбрался из «кучи-малы» и бросился в высокую нескошенную пшеницу. В последний момент, перед тем как нырнуть в густотье, увидел, что на краю поля, отделившись от остальных, стоит мулла в белой чалме и не торопясь вытягивает пистолет из красной лаковой кобуры, отделанной крупными нарядными строчками. Эта неторопливость, чрезмерная внимательность, с которой мулла разглядывал Султана Мухаммада, и погубила его — Султан, перекатываясь через голову, дал короткую очередь и срезал муллу. Отшвырнул бесполезный автомат и покатился, ломая пшеничные стебли, под горку.
Вслед ему ударило несколько винтовок, потом зачастил автомат, поющая строчка пуль прошла низко, срезая тяжелые стебли, — Султан Мухаммад почувствовал даже запах горячего свинца.
За ним никто не погнался — видать, побоялись, и скоро учитель остался один. Один-одинешенек в огромном поле. Справа и слева шумели пшеничные колосья, тишина стояла оглушающая. Ни выстрелов не было слышно, ни криков — басмачи, похоже, взяли Бараки-Барак. От этой тиши тоска невольно взяла за глотку, сердце провалилось куда-то, в груди возникла боль: пусто и одиноко сделалось Султану Мухаммаду. Он понимал, что идти ему некуда, — дома наверняка его ждет засада, друзья лучшие, которые могли бы поддержать, убиты, у родственников тоже нельзя показываться — не все из них любят кишлачного учителя Султана Мухаммада.
Огромное пшеничное поле одним краем выходило к кишлачному лицею, и Султан Мухаммад решил побывать там — решение, конечно, не самое лучшее, но вдруг он увидит кого-нибудь из учителей? Вдвоем ведь пробиваться к своим сподручнее. Хотя, с другой стороны, в лицее тоже могла быть засада. Султан Мухаммад решил рискнуть.
Вечерний лицей был тих и пуст, вызывал ощущение досады, чего-то горького. Неужели ученики так и не придут в него, испуганные налетом, либо еще хуже — басмачи навалятся, раздергают переборки, развалят стены, подожгут? Султан Мухаммад почувствовал, что на лице его дергается какая-то неведомая жилка, перекашивает черты, притиснул руку, окорачивая жилку, а она, зар-раза, не слушает его, дергается под ладонью.
— Не-ет, на этом жизнь не заканчивается, жизнь продолжается, — просипел Султан Мухаммад едва слышно, подполз к самому краю поля.
Полежал несколько минут недвижно, наблюдая — не появится ли кто?
Никто не появился. Сорванная с петель дверь поскрипывала ржаво, тоскливо под несильным напором вечернего ветра. Султан Мухаммад напрягся, прислушался. Услышал только тихое биение собственного сердца, больше ничего. Он засек бы любой шорох, хруст ветки под неосторожной ногой, чужое дыхание, всякий звук засек бы, но ничего подозрительного не было.
Он не знал, почему его так неодолимо тянет в лицей, а при мысли о нем что-то напрягается и предательски поскрипывает в горле… Может, он плачет? Нет, Султан Мухаммад не из тех, чье лицо может стать мокрым от тоски и боли, — он из другого замеса, из того, который ближе к железу, если хотите. Наверное, потому тянул к себе лицей, что Султан Мухаммад чувствовал: это последнее его свидание со школьными стенами, сделавшимися для него такими дорогими.
Снова что-то заскрипело в горле, щека задергалась, он поднялся, выпрямился и, не опасаясь никого, не пригибаясь, пошел к лицею.
У двери постоял немного, потрогал пальцами сорванную петлю, из пробоев-отверстий которой вываливались погнутые шурупы, и вошел в здание. Здесь было тихо, пахло пылью, чем-то острым, химическим, словно на полу разлили пузырек с некой ядовитой жидкостью. От этого сложного духа защипало глаза и ноздри. Султан Мухаммад зашелся в кашле. Давя в себе кашель и оглядываясь, прижал руку ко рту: не услышал ли его кто?
