По-прежнему было тихо и пусто. В висках возникло что-то горячее, причиняющее боль — Султан Мухаммад поморщился, гулко сглотнул, растер пальцами виски. Да, со всем этим он прощается. С исцарапанными стенами, со столами, с разбросанными по полу тетрадями, с лазоревой цветью неба, бьющей в квадрат окна, — небо, несмотря на вечер, было ярким, слепило, от слепящей цвети этой даже в ушах звенело.
Неожиданно Султан Мухаммад услышал шаги. Осторожные, чуть приметные. Взял в руки доску, валявшуюся на полу, прижался спиною к стенке. В проеме окна, перекрывая небесную синь, мелькнуло лицо. Султан Мухаммад облегченно вздохнул: это был учитель из соседнего класса.
— Иса-джан! — позвал он тихо.
Учитель словно было споткнулся, припал к земле. Султан Мухаммад беззвучно приблизился к окну, выглянул:
— Иса-джан!
— А-а-а, это ты, Султан-джан, — облегченно пробормотал тот, поднимаясь с земли.
— Надо уходить, Иса-джан, — сказал Султан Мухаммад. — Если нас найдут, с живых шкуру сдерут. Ты же знаешь душманов!
— А куда, собственно, идти? Кто нам скажет? — спросил Иса-джан. — Дорогу мы найдем, проблем нет, кто поручится, что мы не попадем из огня в огонь?
— Никто не поручится. — Султан Мухаммад горько усмехнулся, — но уходить отсюда надо.
— Да, тебе оставаться здесь никак нельзя, ты — партиец, — со значением проговорил Иса-джан, — поймают — сам только что говорил, как поступят! — Он неожиданно хихикнул. — Пока вот что давай сделаем. В дом к моей сестре сходим — к ней-то никто не ворвется, муж-то у нее… Знаешь, кто!
Султан Мухаммад знал, кто муж у сестры Исы-джана. Богатый человек. Пожалуй, самый богатый в округе, в дом такого человека никто не посмеет ворваться.
Когда пришли к сестре Исы-джана, женщины, находившиеся там, дружно запричитали. У Султана Мухаммада мелькнула невольная мысль: будто по покойнику причитают, захотелось сказать им что-нибудь успокаивающее… Сестра Исы-джана оказалась женщиной деловой, первым делом решила подкрепить мужчин, налила им по миске горохового супа.
Не успели они съесть суп, как на улице послышались крики:
— Кафир! Кафир!
«Кафир» — значит «неверный». Султан Мухаммад притиснулся к стенке, осторожно глянул в окно. По узкой замусоренной улочке неслась толпа. Может, она пронесется мимо? Но нет, кричащие люди подбежали к дувалу дома, в котором они находились, и начали бить кулаками в ворота. Не посчитались с тем, что это дом самого богатого человека.
— Кафир! Кафир!
Выходит, выследили.
И что еще больно ударило — толпой руководил комендант тюрьмы. Вот подонок, вот г-гад. Кто уж настоящий кафир, так это комендант тюрьмы. Но ругайся не ругайся — все это пустое, положение не изменится. В выигрыше на нынешний день, увы, комендант тюрьмы.
— Открывайте! — прокричал комендант. — Или мы взломаем ворота и сами войдем в дом!
Женщины снова запричитали. Сестра Исы-джана приблизилась к окну, приподняла паранджу. Произнесла спокойным суровым голосом:
— Ворота долго не выдержат. От силы минут пять. Надо открывать. А вам, — она повернулась к Султану Мухаммаду, — вам надо уходить.
— Пошли, Иса-джан! — выдохнул тот коротко, хотя понимал: идти некуда. Все, наступают последние минуты.
— Ты никуда не пойдешь! — сестра схватила брата за руку. Скомандовала женщинам: — Паранджу ему!
На Ису-джана быстро накинули паранджу и увели на женскую половину дома.
— А вы уходите, — снова повторила сестра Исы-джана, глядя в сторону. — Иначе из-за того, что вы здесь, убьют всех нас. И наших детей.
Султан Мухаммад оглядел себя — на нем был европейский костюм.
Посмотрел на дверь, за которой скрылся Иса-джан, что-то холодное, чужое возникло у него в душе, но он быстро подавил в себе это ощущение. Медлить было нельзя.
— Одежду дайте мне, пожалуйста, — осипшим чужим голосом попросил он. Султан Мухаммад не верил, что погибнет. Как и не верил в то, что спасется.
В европейской одежде да среди вооруженной толпы — он все равно что птица, наткнувшаяся на дуло ружья, выставленное из кустов. Одно нажатие пальца — и птицы нет, дробь превратит ее в жалкую окровавленную тряпку.
Афганцы редко ходят в европейских костюмах — в основном в своих национальных, в которых есть элементы и индийского костюма, и африканского, и азиатского, и лишь, пожалуй, самую малость — европейского. Шаровары широкие, волнистые, легкие, у пояса и у щиколоток стянуты, называют их партугом, поверх шаровар надевается рубаха камис, на плечи накидьюается суконная безрукавка сардый, а потом куртка. Хотя бы партуг ему и камис, и он сразу бы перестал быть белой вороной — так легче затеряться.
Сестра Исы-джана швырнула Султану Мухаммаду шаровары и рубашку, резким толчком руки распахнула окошко, выкрикнула на улицу:
— Сейчас иду! Расстучались тут! Не гремите! Сейчас открою!
Толпа на улице присмирела — все-таки они имели дело со сварливою женою богатого и очень уважаемого человека, который всех этих людей может купить вместе с домами, с ружьями и землей. Причем жена это была старшая, а значит, любимая. Султан Мухаммад сумел тем временем переодеться.
