Едва Султан Мухаммад подумал о волчьем капкане, как неожиданно увидел коменданта тюрьмы, боком сидящего на броне переднего танка. Комендант был одет в армейскую форму, затянут новеньким желтым ремнем, смотрел на учителя прищуренными, буквально сжатыми в плоские скобочки глазами, на щеках его, круто обозначаясь, перекатывались желваки. Султан Мухаммад, увидев коменданта, в защитном движении выбросил перед собою руки — а вдруг это танки не афганские, присланы сюда не революцией, а пришли из Пакистана? Этих нескольких секунд замешательства было достаточно коменданту, он мгновенно сориентировался, вскочил, вытянулся во весь рост — сделался памятником, поставленным на танковую броню, прокричал что было силы:
— Арестовать его! — ткнул рукой в Султана Мухаммада.
У того от такого выпада даже голос пропал. Конечно, человек может быть наглым, беспринципным, но не до такой же степени! Впрочем, предатель есть предатель. Султан Мухаммад засипел, втягивая сквозь зубы воздух, покрутил головой от боли и недоверия, что-то жаркое, злое вспыхнуло в нем, но он остановил себя: сейчас не злостью и не горячностью надо брать, а спокойствием, рассудительностью. Он хорошо понимал все это и вместе с тем ничего не сумел поделать с собою в этот момент, кинулся вперед, к коменданту:
— Ах т-ты, с-собака! — сделал мах руками, намереваясь схватить его за горло.
Но разве до коменданта дотянешься, когда тот стоит на танковой броне, головою чуть ли не в облака упирается?
— Ну вот, я еще и собака, — скривился комендант и на всякий случай поднялся еще выше на танковую башню. — Естественно, у каждого басмача революционер собакой считается. Спасибо, дорогой, — комендант тюрьмы поклонился.
Двое солдат взяли Султана Мухаммада под локти — мало ли что, а вдруг будет сопротивляться, но Султан Мухаммад и не думал сопротивляться — плечи у него задрожали, голова поникла, слишком велико было напряжение последних дней, слишком велика была и обида.
— Эх, вы! — произнес он горько. — Разобраться не можете, кто есть кто и что есть что!
— Кто ты — понятно, как первая сура Корана, — комендант тюрьмы растянул губы в улыбке. — Душман! Что означает — плохой человек, враг… Разве это непонятно? — он рассмеялся, но смех этот не был веселым — скорее испуганным, зажатым, и это одновременно ощутили и Султан Мухаммад, и комендант тюрьмы.
Как считают сведущие люди, правда болеет, но не умирает; не должна ведь она умереть и на этот раз. Султан Мухаммад шевельнул локтями — куда там, его держали крепко. Положение — хуже не придумаешь: все члены партии убиты, никто не может подтвердить, кто он и что он, да потом у него нет ни одного факта, ни одного козыря, чтобы опровергнуть эту продажную шкуру — коменданта, и это обстоятельство сводило на нет весь его душевный запал, злость, потребность доказать правду — а ее необходимо было доказывать, иначе люди, наделенные особыми полномочиями, могут просто-напросто поставить его к стенке. И не будут разрешения у Кабула спрашивать.
— Это тот, кто продал нас, — сказал комендант тюрьмы командиру танковой колонны, подъехавшему к перекрестку на маленьком вертком вездеходе. Командир посмотрел на Султана Мухаммада, покачал головой — выражение его глаз было печальным — и произнес одно-единственное слово:
— Жалко!
Султан Мухаммад шел рядом с конвоирами и глотал слезы. Плечи его подергивались. Один из конвоиров не выдержал, проговорил успокаивающе:
— Ничего, парень, может, все еще и обойдется. Может, ты не душман…
Второй оборвал его:
— Не будь верблюжьей кислушкой, Ахмед, не растекайся по тарелке! Кого жалеешь? Революция должна иметь кулаки.
— А если кулаки обрушатся на невинного?
— У любой революции были жертвы. Били и своих и чужих! Кого считали виноватым, того и били. Всегда так было, Ахмед!
— Ты жестокий человек! — вздохнул Ахмед.
— Лучше быть жестоким, чем превращаться в молоко старой кобылицы.
— И среди старых кобылиц есть бешеные.
— Не понимаю тебя, Ахмед. Кого ты жалеешь? Этого? Которого мы арестовали? Его?
— Вот именно — его!
— Смотри, Ахмед, я расплачусь от жалости, — конвоир рассмеялся.
Он смеялся, а Султана Мухаммада душили слезы. Ведь у коменданта тюрьмы имелся такой же партийный билет, как и у Султана, с той только разницей, что у коменданта билет лежал в кармане, а у Султана Мухаммада остался в районном комитете партии — когда они держали осаду, то собрали свои документы и спрятали. Естественно, в этой ситуации веры было больше коменданту, затянутому в ремни, одетому в военную форму, при погонах, чем оборванному измученному учителю.
Конвоиры привели Султана Мухаммада к длинному глиняному сараю, втолкнули в жаркое темное нутро.
