«В кяризах было холодно, тут жарко», — машинально усмехнулся Султан Мухаммад. Осмотрелся. В сарае находились люди, но что-то непохоже, чтобы они были бандитами, вот ведь как. Ну какой душман из того вон паренька, сидящего с запрокинутой головой у стенки? Шея немощная, нежная, будто у девчонки, руки слабые, в цыплячьем пуху. И из того вон мальчишки, что с тонким, будто фарфоровым лицом — каждая деталь, каждая черточка вылеплены с особым восточным изяществом, позавидовать можно, какое картинное лицо имеет человек, словно бы со старинной персидской миниатюры, — какой из него душман? Аллах великий, да здесь собраны одни школяры, — это лицеисты, они ведь, они, честное слово… Взбалмошные школьники, драчуны и весельчаки, но не бандиты. Бандитам не до веселья, лица у всех, кого встречал Султан Мухаммад, звероватые, морщинистые, странно вытянутые, будто они никогда в жизни не улыбались, а так и родились с настороженным вытянутым выражением и прожили всю жизнь.
Выходит, и здесь сумел поработать комендант тюрьмы — вот ш-шкура! Но шкура шкурой, а должное его изворотливости надо отдать. Изворотливости и еще — подлинно актерскому умению перевоплощаться, умению убеждать: почему-то ему верили, а не людям, запертым в сарае, афганским комсомольцам.
Может, сделать подкоп под стенку и уйти из сарая? Но куда идти и главное — от кого? От своих же! Нет, от своих уходить нельзя, да потом здешний человек, особенно если он воин, воспитан на честном бою — коли уж затевается поединок, то он должен быть открытым, и важно, чтобы этот поединок проходил на глазах у людей, а не где-то в потемках, в душном глиняном закутке. Но разве душманы — честные люди? Комендант тюрьмы, например, а?
Ночь была тревожной, бессонной, с близким лаем собак и недобрыми мыслями — от подлинных врагов, от душманов и озверевшей подкипяченной душманами толпы Султан Мухаммад сумел уйти, а от своих, от друзей, от товарищей по делу и партии — нет. Что же такое получается, кому танкисты поверили? Обидно было — слезы теплым колючим комком вспухали в горле, мешали дышать. Чтобы отвлечься, он старался думать о своих, о жене, о ребенке — как они там, не обидел ли их кто? Так и не сомкнул Султан Мухаммад в ту ночь глаз.
Утром их вывели из сарая на светлую, залитую расплавленной солнечной бронзой площадь. Солнце в тот день было особенно ярким, праздничным, сплошь золото да бронза, цвета звучные, первозданные — жить да жить при таком солнце, но не умирать!
Неужели эти несчастные мальчишки-школяры не сумели, как и он, доказать, что они не бандиты, неужели все так и закончится? Щурясь от яркого света, Султан Мухаммад огляделся, увидел около себя вчерашнего конвоира — худого подтянутого паренька в желтовато-песочной хлопчатобумажной форме, вспомнил его имя: Ахмед. Лицо у Ахмеда было разочарованным, темные глаза-маслины — непроницаемыми.
— Слушай, Ахмед-джан, неужели ты веришь, что мы бандиты? — обратился к нему Султан Мухаммад. — Разреши мне поговорить с командиром.
Ахмед молчал. Султан Мухаммад оглядел своих товарищей, их набралось много, человек тридцать. Конечно, вполне возможно, что среди них находились и настоящие душманы, взятые в плен с оружием в руках, возможно, и те сумасшедшие из толпы, но не все были такие.
— Ты же сам, друг, не веришь, что я душман, — горько, давясь словами, проговорил Султан Мухаммад. — А, Ахмед-джан?
Ахмед отвернулся в сторону: на лице человека ведь не написано, кто он и что он? Его отца, например, убил один красавчик с ангельским лицом и бездонными карими глазами, такому красавчику святые места только посещать, Мекку и Медину, чтобы самому святым стать, Аллаху поклоны бить, а он разбоем занимается.
Вокруг арестованных крутилось пацанье — кишлачные мальчишки, проворные, как воробьи.
— Э-э, глядите-ка, наш учитель. Учитель, почему вас взяли?
Султан Мухаммад приподнял плечи — он не знал, почему его взяли.
— Ведь вы же партиец!
— А вон тот парень — член ДОМА, и тоже почему-то взяли.
Султан Мухаммад набрал побольше воздуха в грудь, словно бы собрался нырять в воду, и выкрикнул зычно, что было силы:
— Команди-и-ир!
Ахмед неожиданно взял его под локоть, произнес смущенно:
— Пошли! К командиру, ты прав…
Конечно, эти люди пришли из другой провинции — на выручку была брошена свободная часть по особому распределению, и не их вина, что они, допустим, не знали партийцев Бараки-Барака, а коменданта тюрьмы, вновь переменившего свою шкуру, приняли за истинного партийца, но все-таки внутри у Султана Мухаммада скапливались боль, слезы, скопившийся клубок давил, мешал дышать. «Надо взять себя в руки, Султан, как в те пиковые минуты, когда ты находился на расстоянии одного шага от автоматных стволов, надо погасить пламень в душе». Он втянул сквозь зубы воздух: а ведь сейчас рядом с командиром вновь окажется комендант тюрьмы, точно окажется, начнет порочить Султана Мухаммада и ребят-комсомольцев, и он тогда не выдержит и… угодит под автоматный охлест.
Но коменданта тюрьмы рядом с командиром не было. Стояли другие люди, незнакомые, рослые, в форме, а коменданта не было.
